Степной Волк и княжна Ирина

Глава 15 «Подари мне хороший нож!»

Новость о поединке двух степных всадников всколыхнула и без того неспокойную слободу Бешкиль. Высыпал народишко на простор поглазеть на кровавую забаву хушварских княжичей, но воины Джанибека охраняли подступы к полю, зорко следили, чтобы бой велся честно.

Ирманкул еще на заре отвел Ирину к старой шаманке Нур, велел там дожидаться хороших вестей. В ином исходе он не сомневался. Впрочем, Ирине некогда было тосковать, Нур её сразу заняла делом.

— Вот тебе мука, мед, яйца и жир. Меси тесто, катай на доске и режь разные фигуры. Будем сладкое печенье печь. Закончатся игрища, мужчины гулять будут.

Угощенья много предполагалось. В помощь Ирине воевода Хованский двух слободских бабёнок прислал, да еще бабушка Устинья притащила квасное сусло, завела квашню на хлеба — лепешки, пока тесто поднималось, села шерсть чесать. А где женщины соберутся — пересуды, жалобы, песни, смех.

Просили Нур погадать на исход поединка, но та отказалась. Только сказала Ирине:

— Победит твой мужчина — Старик большой праздник устроит. А проиграет — другому сладкое кушанье принесешь. Задобришь.

— Да лучше я стряпню в реку брошу, чем этой немытой псине отдам! И сама следом, — процедила Ирина. — Нет, нет, такого не может быть, чтобы «Туалет-хан» победил моего Ирманкула.

Василько глянул на неё хмуро и пробормотал сквозь зубы:

— Твой-то сокол тоже не часто моется. Уж забыла, как в первую встречу зажала нос?

— Это было давно и неправда! — буркнула Ирина, чувствуя, как горят щеки.

«Господи, вот уже запросто говорю, что он — мой…»

Женщины смеялись, работа спорилась, румянились на железном листе вырезанные из теста кривоватые звездочки, листочки, сердечки и домики. Иринушка фантазию приложила.

А шаманка Нур принесла мешочек с орехами и изюмом, раскрыла на ковре, — берите, кто хочет.

— Вчера Старик подарил.

— Чай, приворожила боярина-хушварина, не вылезает из твоей избы! — поддела Авдотья — кузнецова жена, подмигивая остальным.

— Открой свою тайну, Нур, — подхватила бойкая Феклуша, — правда, что по ночам ты обращаешься в молодку и пляшешь перед ним нагишом?

Нур прятала узенькие глаза в морщинках, тряслась от беззвучного смеха. Стариком она звала Многомудрого Джанибека. Не один вечер правила ему больную поясницу. И жилистыми руками, и той самой деревянной гладкой палкой, которой предлагалось раскатывать тесто.

Может, и какой иной метод леченья пробовала. Недаром, Джанибек все вечера проводил в её кибитке у верблюжьих загонов.

Сплетничали бабоньки, весело грызли орешки, сосали сладкий изюм. Ирину жалели вслух, мол, увезет хушварин в чужедальние земли, наплачешься. Кузнецова жёнка Авдотьюшка пыталась неловко утешить.

— Им, хушварам, можно много жен заиметь, однако ж, раз ты первая, то и старшая будешь, остальные слушаться станут.

— Поживем-увидим, — кивнула Ирина, а мысли все на поле, где кони грызут удила, где всадники примеряются друг к другу, готовят тупые копья.

«Да скоро они там закончат бодаться⁈» — переживала Ирина.

Небо помрачнело, солнце закрыли серые облака, пухлые, как квашня Устиньи. За хлипкой оградой послышался частый конский топ. У Ирины сорвалось сердце, побежала навстречу.

— Ирманкул!

И застыла в тревоге. Стройный нукер склонил спину, помогая Джанибеку спрыгнуть с коня.

— Что случилось? Где Ирманкул? — кричала Ирина, забыв всякое уважение и опаску, готова была старика за шиворот потрясти.

Джанибек покряхтел-похныкал, языком скорбно цокнул и провозгласил так:

— Надо тебе скорей собираться и уезжать обратно к отцу. Я дам богатый подарок, пусть коназ Юрги примет тебя с почетом. Ирманкул был для меня как сын. Подлый Давлет-хан пораженье не принял, будучи повержен с коня, пронзил Ирманкула ножом, когда тот подал ему руку примиренья.

— Ох, не-ет… — простонала Ирина, хватаясь за лицо. — Быть не может, это ошибка!

Джанибек потряс перед ней увесистым кошелем, послышался звон монет.

— Он любил тебя и хотел взять в жены. Исполняю его последнюю волю — отсылаю к отцу.

— Я должна видеть Ирманкула. Я пойду к нему. Может, он еще жив… Пустите!

— Хочешь лечь на костер вместе с его телом? — прошипел Джанибек. — Или не терпится войти в шатер Давлет-хана послушной овцой?

Ирина в страхе отпрянула, замахала руками. За спиной голосили русские бабы, Нур затянула какой-то унылый вой, да сорвалась на карканье или кашель.

— Так то… — значительно сказал Джанибек. — Повозка готова, мои нукеры проводят тебя до отцовских владений.

— Горемычная моя, подстреленная лебедушка! — с причитаньем бросилась к ней Устинья.

Ирина стояла, как столб, ничего не слышала, не видела вокруг, ветер шумел в ушах, холодил душу, гнал душу вон из живого тела. Едва различила сдавленный голос Василька:

— Спешить надо, пока нехристи косоглазые отпускают. На зорьке уже будем у леса, а там и родная сторонка близко. К Юрию не покажемся, сразу в город, спрячу тебя, как хотел ранее… Деньги возьми, пригодятся.

Ирина заторможенно развязала сафьяновый кошель Джанибека, высыпала в подол Устинье добрую половину.

— Хованскому отдашь, соседкам отдашь, пусть тебя поддержат, пока в Бешкили останешься — здесь вольно и не ругает никто. Не спорь, бабушка, за домом пока следи. Как устроюсь в городе, пришлю за тобой. Не знаю, что нас в дороге ждет. Не поминай лихом.

И в слезы, и уже ноги не держат. Василько чуть не на себе вытащил Ирину за ограду, уронил на телегу, закутал мехами, еще одно Джанибеково подаренье.

— Все пройдет. Може, оно и к лучшему. Вернемся к своим.

Старая Нур приковыляла, сунула Ирине в ладошку печеньице в форме сердца — хрупкое, легко пополам сломать.

— Прощаться не буду, еще увидимся, — хрипло шепнула Нур и зачем-то мигнула одним щелочкой — глазом.

А дальше тряская дорога вдоль реки, нудный звон бубенцов конской сбруи, седое небо в клочьях облаков, — там большая черная птица кружила, крестом расправляя крылья. Ирина долго за ней следила, пока молоточками стучали в памяти страшные слова Джанибека. Потом закрывала глаза и слышала ласковый голос Ирманкула.

«Милая моя, белая голубка, ясное солнце, чистая вода в жаркий день — нет тебя краше, нет тебя дороже. Любимая…».

И надобно теперь свыкнуться с мыслью, что нет его самого, не обнимет, не поцелует, не укроет заботливо — от холода, тревог, всего плохого на свете. Только недавно жил, дышал, смеялся, добрые слова говорил, ловко взлетал на коня, обещал наказать обидчика. И более ничего… прах и зола? Как же это — как… Невозможно представить.

— Ты бы водицы попила, — обернулся Василько. — Хоть слово молви со мной, не то сам скоро ума лишусь. А то мало печали нам, за что Господь новую беду посылает… Ох, грехи-и…

— Останови! — задыхаясь, вдруг приказала Ирина.

С трудом поднялась на телеге, скинула душные меха, часто дышала приоткрытым ртом, озиралась вокруг помутившимся взглядом. Стражники Джанибековы ехали поодаль — двое впереди, двое сзади.

— К реке поверни, умыться хочу.

— Да ты что задумала, шальная? — горестно вскричал Василько. — Из-за всякого мужика живую душу губить… Нешто я не пойму. И мне жалко. Славный был княжич, любил тебя горячо. Куда же деваться, доля ваша такая — терпеть и слезами мочить рукава.

— Ты не понимаешь! — закричала Ирина. — Он не мог сказать последнюю волю, чтобы меня отправили к отцу! Он знает, что я хочу добраться до Сырдарьи. Наверно, «туалетный хан» подкупил Джанибека, они Ирманкула связали и держат в плену.

— Нелепицу судишь! — буркнул Василько. — На что им это? Одного племени и в одной связке ходят.

— Если даже так, даже так… — прошептала Ирина сама себе и вскинула голову с просветленным взором. — Ну-ну… значит, Ирманкул умер, а эта «собака сутулая» будет дальше плов жрать и хлестать кумыс, новых девок покупать — издеваться. Зарежу гада! Останови коней! Зачем мне мотаться в город? Что там делать? Не-ет… сначала собаку зарежу и будь, что будет!

— Стой, глупая! — кричал Василько, но Ирина соскользнула с повозки и побежала к берегу.

Пока через кусты продиралась, упрямо твердила неведомо кому:

— Что без него тут делать? Что делать без него?

И не ругалась, вроде, не жаловалась, просто понять хотела — как дальше существовать и куда стремиться. Родителей вспомнила. Ссоры и примиренья, и последний крупный разлад. Может, сейчас плачут о ней, тоскуют, хотят все вернуть. Или напротив, стали друг другу чужими, последняя ниточка оборвалась.

— И в том и в этом мире нет мне счастья. Так не все ли равно… — сказала Ирина. — Надо хоть какую-нибудь цель поставить. И зачем я послушалась Джанибека? Не было у ордынцев такого обычая вдов тащить на погребальный костер. Врет, конечно. Надо было остаться и все самой разузнать. А что толку реветь? Это всегда успеется. Это я хорошо умею.

Ирина умылась, поправила одежду и медленно побрела обратно к повозке. А к ней со стороны Бешкильской слободы стремительно приближался всадник на взмыленном вороном жеребце.

Ирина на него не смотрела, велела Васильку повернуть повозку, да тот замешкался. Лицом побледнел и молвил врастяжку:

— Хушварин твой скачет. Верно люди говорят, у волков по три жизни.

— Что? — тихо спросила Ирина, и ухватилась за край телеги, чтобы не упасть. Ирманкул уже кружил рядом, почему-то внимательно колеса разглядывал.

— А недалеко вы ушли. Лошадь захромала или треснула ось?

— Иринушка приказала вертаться. Надумала казнить Давлет-хана за твою погибель, — негромко пояснил Василько.

Ирманкул спешился и, держась за перевязанный бок, подошел к Ирине. На смуглых висках бисеринки испарины. Серые глаза потемнели, как грозовое небо.

— Джанибек сыграл с тобой злую шутку. Хотел проверить, сбежишь ты в страхе или останешься, чтобы меня оплакать.

— Вот я и сбежала, — глухо сказала Ирина, не отводя взгляда от красного пятна на его повязке.

— Какое там… — вмешался Василько. — Боярин хушварский едва не выгнал нас из слободы. «Живей! — говорит, — 'живей поезжайте, не то будет худо…»

— Я знаю, мне рассказала ваша старушка, — кивнул Ирманкул.

— А я дура — поверила, — усмехнулась Ирина.

И вдруг померк свет в очах, повалилась на пушистые меха в целебную тишину забвенья. Долго ли коротко блуждала душой в неведомых дебрях, с неохотой просыпалась. Лицо мокрое, то ли вода, то ли слезы. Ирманкул держал на руках, вместе с ней ехал в телеге. Заметил, что Ирина открыла глаза, жесткой ладонью вытер ей щеки.

— Не плачь. Теперь я знаю, что любишь меня.

— Ты ранен?

— Царапина глубока, заживать долго будет, — с досадой сказал Ирманкул.

— А тот чурбан?

— Побит и поломан, Нур будет лечить.

— Да его придушить надо, скотину!

— Нур все сделает.

— Что-о…

— Сначала мы уедем из слободы. О нем больше не думай. Не стоит твоих забот. Отдыхай.

— Ненавижу и Джанибека. Мерзкий старикашка. Гадкий, подлый змей! — прошептала Ирина, схватив Ирманкула за ворот рубахи.

— Всех, кто тебя обижал, духи накажут, — уверенно прошептал он. — Будь спокойна и ничего не бойся.

— Подари мне хороший нож!

— Подарю все, что хочешь, — обещал Ирманкул, целуя Ирину в серединку горячего лба.

— Даже луну с неба? — наконец улыбнулась она.

— И луну и звезды… Все твоим будет.

— Нашим, — тихо сказала Ирина, погладив его плечо.