Степной Волк и княжна Ирина

Глава 20 Секрет аравийского масла

Пока слуги на кострах грели воду, Ирина с тополем обнималась. Соскучилась по деревьям, а тут по углам двора растут настоящие высокие тополя. Правда, не похожи на привычные, сибирские — у местных листья более округлы и покрыты снизу серебристым пушком.

Скоро подошла Аруке — позвала чай пить. Лепешки здесь тоже удивили — огромные для хлебов, размером с колесо от подросткового велосипеда, пышные по краям и вдавленные посредине. Щедро присыпанные семенами кунжута, глянцевые, блестящие от масляно-яичной помазки, украшенные затейливыми надрезами.

Ирина рассматривала их, как музейные экспонаты, восторженно шептала Аруке:

— В центре лучиками звезды выложены кусочки грецких орехов вокруг запеченной изюмины — как же красиво!

Белобородый старик разрезал маленькую желтую дыню — по двору поплыл аромат теплой душистой мякоти. А мокрый сыр оказался солоноват, после него Ирина выпила две чашки зеленого чая, помылась, чистую одежду надела и задремала в тени. Аруке сидела возле нее, помахивая камышовой метелкой — отгоняла мошек, сама беспрестанно зевала. Скоро её сменил Василько.

— Поспи. Покараулю от гнуса. Экая же напасть! А немудрено — водища-то рядом.

Тихо, спокойно, лениво тянулось время на женской части двора, потрескивали цикады в тополиной листве да где-то вдалеке квохтали куры.

Когда уже солнце склонилось к далеким горам, Ирину щенок разбудил. Забрался на подстилку, до подушки дотянулся, на задние лапки привстал и потерянно скулил, тыкался мордочкой в лицо, требовал вниманья. Не открывая глаз, Ирина притиснула его к груди, собиралась еще поспать. И вдруг незнакомая боль кольнула внизу живота, резко захотелось сбегать по-маленькому.

«Не надо было мне столько чая хлебать вприкуску с инжиром. До сладенького дорвалась, вот балда!»

Ирина сонно теребила волосы, досадуя, что не просохли толком, свалялись в комья.

«Теперь два часа их разбирай, старайся… Надо успеть, пока не пришел Ирманкул».

Аруке возилась во сне, шевелила губами, хныкала. Наверно, снилось, что продали её в услужение злому баю — тот заставляет носить полные ведра воды и чесать овец. Ирина погладила девочку по растрёпанным косам, встала с циновки и прошептала Василько:

— Интересно, где тут туалет, в смысле, специальное место?

Василько голову в сторону повернул, и только сейчас Ирина заметила женщин, сидящих на коврике в трех шагах от лежанки: две натуральные бабулечки — сморщенные, маленькие, одна помоложе и подородней с любопытными лукавыми глазами.

Ждали, пока проснется хатун. Принесли воду умыться и большой поднос с угощеньем. Орешки, виноград, персики, яблоки, груши, сливы — глаза разбегаются!

Ирина умиленно вздохнула и показала рукой на задворки:

— Мне надо туда!

Одна из бабулечек взялась проводить. Ирина медленно шла, держалась рукой за живот, уж очень неприятные ощущения. Ноет и тянет внизу. Бабулечка тронула за плечо, начала расспросы, стала серьезной и строгой, охала и вздыхала — да разве поймешь чужие слова? Ирина отмахнулась, сделала свои дела и повеселела.

А вернулись к лежанкам у тополя, просто картина маслом — дородная женщина угощает Василько разрезанной грушей, смеется, черными глазами играет, качается на полной груди украшение — медный диск. А Василько чванится, грушу не берет, сам раскраснелся, дышит тяжело, то голову опустит, то вскинет, уставится на хушварку, как на румяный пирожок с вишней.

— Ты погоди-погоди… — шутливо пригрозила Ирина. — Женим тебя, будешь знать по чем фунт халвы!

— На што мне такая напасть, — спорить пытался, у самого голос хриплый, а взгляд будто помолодел.

— Ты красивый и добрый. Заботливый, работящий. Конечно, женим, — убежденно заявила Ирина.

Василько прижал к глазам согнутую в локте руку, расчувствовался. Женщина мягко подсела к нему, гладила по спине, утешала, нашептывала по-своему. Видимо, Василько понимал, потому что отвечал глуховато.

«Симпатичная тётя, — подумала Ирина, — пусть дружат… »

Тут Аруке подскочила с лежанки, глазенки испуганные, руками прикрылась, вдруг будут ругать и бить, что заснула пока на дворе светло. Ирина её успокоила, велела попробовать фруктов и помочь с прической. Потом пошли выбирать ковер для спальни — в дальней комнате много всякого добра хранилось. Посуда из дерева, глины и серебра, шёлковые ткани, шерсть и муслин, ситец, парча и сафьян.

В кладовой вкусно пахло сушёными травами, скоро Ирина нашла мешочки с лавровым листом и прессованные плитки чая разных цветов — ржаво-красные, темно-зеленые и почти черные.

Похоже, Ирманкул не успел здесь обжиться. После того, как хушварское войско заняло Сыгнак, присмотрел себе этот дом в тихом зеленом месте, свалил добычу, завел слуг и умчался на новые подвиги. Например, чтобы найти жену из рода Речных дев.

Ирина пыталась расспросить, кому раньше принадлежала усадьба, Аруке взялась переводить — местные говоруньи пояснили, что прежний хозяин был торговцем и ростовщиком. Успел сбежать из города еще до смены власти, но в кувшинах осталось зерно, на кухне всякая утварь, в загонах куры. Дальняя родня — приживалки остались.

Ирманкул никого не прогнал, даже бабулек и старика велел кормить и не обижать. Они тоже полезные, пряжу прядут и готовят еду, а старик, оказывается, ювелир, умеет золото-серебро плавить, серьги, браслеты, кольца мастерит. Простенькие уже украшения, глаза видят не так ясно, как в молодые годы.

До сумерек женщины наводили порядок в доме, изучали припасы, расстилали новые циновки и коврики. Ирманкул все не появлялся, Ирина беспокоиться начала.

«А вдруг Верховный хан начнет расследование смерти Джанибека? Неудобные подробности вскроются…»

На дворе слышался приглушенный разговор и перестук деревяшек. Василько чинил ткацкий стан, а тётушка Патимат, которая приставала к нему с грушей, устроилась рядом масло сбивать в деревянной кадушке. В такт быстрым движениям её смуглых рук, заголенных до локтей, колыхались большие груди под полосатым платьем.

Василько медленно стругал рейку, больше поглядывал на Патимат, прятал в усах улыбку. Неподалеку бабульки толкли какую-то крупу в ступке, оказалось, просо. Ирина хотела позвать Аруке и расспросить бабулек про реку, как удобней спуститься к берегу, но передумала. Не все ж в один день, надо и отдохнуть, тем более, готово чистое ложе, застелено красивым хиванским покрывалом с длинной густой бахромой.

Ирманкул явился поздней ночью. Выругался у порога, кое-как зажег маленький светильник-лампадку и завалился на постель в одежде, начал стаскивать с Ирины одеяло, сразу залез под подол рубашки, гладил горячими пальцами бедра, раздвигал колени.

Ирина лежала равнодушная, сонная, сама начала распаляться, лишь когда поцеловал в губы, засунул язык в рот, словно выпить хотел, везде и сразу попробовать.

От него пахло не перебродившей брагой на конском молоке, а хорошим виноградным вином. И еще мылом… чистым распаренным телом и даже мужским, дорогим парфюмом. «Пятнадцать тысяч рублишек за 50 мл», — прикинула Ирина, вспомнив каталог, который с мамой однажды листали, выбирая отцу подарок на день рождения.

«Мускус, дерево и амбра, кожа, перец, мох исландский и прочее брутальное фантази… а-апчхи-и…»

— Где ты был? — строго спросила.

— В ба-ане.

— Я тоже хочу в баню! — обиженно возвысила голос.

— Эта баня-а для мужчин, женщины моются дома-а, — пояснил Ирманкул, странно растягивая слова.

Ирина догадалась, что был он прилично во хмелю, недаром о порожек запнулся и держался о стену.

— Ты бы разделся, все-таки не в сарае спим. А кто еще в бане был? Женщины были? — продолжала допрос.

— Я же сказа-ал… женщинам там нельзя.

— Ну, это приличным женщинам нельзя, а каким-нибудь шалашовкам местным… наложницам-танцовщицам… Можно подумать, не читала я Шахерезаду, не знаю, как развлекаются ваши султаны и прочие ханы, — начала возмущаться Ирина.

В ответ он неопределенно хмыкнул и начал медленно раздеваться, завалившись поперек широкой низкой кровати. Пришлось Ирине помогать, шепча укоры и порицания.

— Завез меня в чужой аул, оставил одну, сам где-то развлекаешься, гуляешь…

Он вдруг сжал её запястье словно железными пальцами, прежним холодным голосом спросил:

— Тебя кто-то обидел здесь? Посмотрел косо или дурное слово сказал? Не исполнил твоего приказа?

— Нет-нет, — опомнилась Ирина, легла щекой на его голую грудь, погладила плечо, — но я же волновалась за тебя, как встретит Чангатур, как примет весть о смерти Джанибека. Ты долго не приходил, я ждала-ждала, вечером хотела прогуляться на реку, но меня не пустили. Почему мне нельзя выходить за ограду?

— Чангатур хотел видеть тебя, я сказал, что ты нездорова, — с расстановкой произнес Ирманкул, словно не уловил суть вопроса. — Вместе умоемся в Жемчужной реке, устроим богатый той. Праздник по-вашему. Чангатур хочет связать мне крылья, чтобы я завел семью, детей… так легче держать меня при себе. Чангатур хочет взять Хорезм, а меня сделать наместником в Сыгнаке. Тайным наместником, я должен стоять за спиной его младшего сына. Тот не умеет править. А я разве умею? Город — не сотня нукеров, не тумен даже — тут нужны порядки другие, тут нужен ум гибкий, как тело хорька, глаз зоркий, как у беркута и острые волчьи клыки.

— Это большая ответственность, — растерянно прошептал Ирина. — Но если Чангатур тебе доверяет, ты же отказаться не можешь?

— Этот город словно дастархан с дарами земли и воды, перекрестье караванных путей, ларец с драгоценностями. Сколько жадных глаз озирают его из степи, сколько голодных ртов и грязных рук тянутся к нему… Сердце Семиречья нужно хранить твердой рукой!

— Как ты хорошо говоришь, — похвалила Ирина, устыдившись своих мелких придирок.

Судьба города решается, а она ворчит, что муж поздно домой явился. С банных процедур в мужской компании.

— Сядь на меня сверху, — попросил Ирманкул.

Смотрел на нее через щелочки прикрытых век, губы слегка изогнулись в улыбке.

— Мёд завтра принесут. А дыни тебе понравились?

— Угу.

Ирина стянула измятую рубашку через голову, соблазнительно расправила волосы по плечам и удобней разместилась у него в паху. День прошёл спокойно и сыто, даже скучновато немного, отчего бы не поиграть?

Ирманкул любовался мерным покачиванием её грудей, держал их в ладонях, сжимал тонкую упругую талию, оглаживал полушария ниже, не сдерживал вздохов удовольствия.

Ирине была непривычна эта поза, но вспомнились слова Джанибека, — прими Тенгри его душу! — что-то там про горячую сучку в постели. Ирина хотела самой себе доказать, что не уступит хушварским красоткам в умении сжимать бедра и радовать мужчину. А еще пряный запах кожи и волос Ирманкула будоражил кровь.

Ирина ритмично поднималась и опускалась, упиралась руками в его грудь, вертела ягодицами и вдруг ощутила сладостный трепет в глубине собственного тела, ахнула изумленно, приоткрыла рот в беззвучном крике и зыбкой волной прибоя поникла на грудь Ирманкула в изнеможении.

Отдышалась, пришла в себя и тихо призналась:

— Первый раз… обалдеть — классно!

Он погладил её влажную от пота спину и прошептал довольный:

— Значит, банщик не соврал — аравийское масло действительно усиливает страсть женщин. А что ты сказала про «первый раз»?

— На нормальной постели, — торопливо сказала Ирина, заминая тему первого в жизни настолько крутого оргазма. — Значит, тебя в бане душистым маслом натёрли? Специально, чтобы женщин с ума свести?

— Ты любишь приятные запахи, я знаю.

— Я тебя люблю, — выдохнула Ирина.

И замолчала, удивленная порывистым признаньем. Оба помолчали недолго, прислушиваясь к себе, к шуршанию крупного мотылька у притолоки, к неясному скрипу за окном. Неужели птицы уже проснулись?

Ирманкул поцеловал мокрый, горячий лоб Ирины и с улыбкой заметил:

— Я ждал долго и был терпелив. Твои слова сейчас — моя награда. Я счастлив.

Потом он развернул её, уложил под себя и в полной мере еще раз утолил собственные желания. Ирина обхватила его ногами и руками, двигалась навстречу, не сдерживая томных стонов, ничего не стыдилась.

«Спишем на арабский бальзам с афродизиаком! Не забыть потушить лампадку, масло динаров стоит, Ирманкул все-таки не султан, нечего припасы транжирить…»