Степной Волк и княжна Ирина

Глава 18 В степи

Близился рассвет, а заснуть им так и не удалось. Ночь была утомительной от любви, а утро встретило прохладой. Ирина лежала на плече Ирманкула, укрытая его правой рукой и лисьей шубой, мысли рассеянно блуждали меж землей и небом, бедра изнутри непривычно саднило. Но что на это внимание обращать, и так известно, что в первый раз для девушки приятного мало.

— Почему одни из вас молятся Аллаху, а другие упоминают в речи Великого Тенгри?

— Чангатур и Джанибек почитают верования лам, как было заведено у предков — ойратов, а молодые вроде Давлет-хана приняли новую веру. Может быть, уйдут во тьму старики, и дети их будут верить в Аллаха.

— А ты? — с живым интересом спросила Ирина.

Ирманкул усмехнулся.

— Меня хранит вечно синее Небо. Ему поклоняются все духи земли и воды. Духи послали мне тебя. Я не умею долго молиться. Столько народу молится каждый день, жалуется и просит… Не хочу утомлять Того, кто слышит и знает. Зачем? Он и так читает в наших сердцах, видит наши дела. Может, у него сотни имен и каждому из нас откроется Он отдельно.

— Как думаешь, до следующей ночи мы доживем? — рассеянно спросила Ирина.

— Я сделаю для этого все, что нужно. А там — как решат небеса.

— Скажи честно… — Ирина прижала ладонь Ирманкула к своей груди. — Тебе жаль Джанибека? Ты винишь меня — хоть немного винишь? Это же я… Из-за меня пришлось…

Ответ ждала с трепетом, но Ирманкул медлил, то ли перебирал свои ощущения, то ли искал правильные слова.

— Я много раз желал ему смерти. И много раз был благодарен. Это только моя тропа, скоро зарастет свежей травой. Забудь! Не оглядывайся. Наша дорога ждет впереди. Не нужно бояться. Ты обещала быть сильной.

Он целовал её голые плечи и шею, отгонял тревогу и страх, заставлял томиться желанием. Но снаружи кибитки раздался осипший голос Василька.

— Хорош, поди, миловаться! Княжича старшины зовут. Слух прошел, Джанибек ваш помер. Вот новая печаль…

Ирманкул ушёл с воинами, а Ирина поспешно натянула платье и принялась заплетать косу. Руки не слушались, глаза закрывались устало, мутное море шумело в бессонной голове.

«Надо было хоть капельку зелья Нур сохранить. Сейчас бы я провалилась в сон, представила, что очнусь в своем времени, в доме Динаркиной бабушки Танзили или у себя в квартире. А может, именно прежняя жизнь была сном? И пора очнуться возлюбленной хушварского командира, вместе с ним отправиться в далекий Сыгнак — богатый город средневековой Азии».

Колыхнулся полог кибитки, Василько протянул миску с теплой водой. Сам глаза опустил, уныло ворчал:

— Как ты приказала, долго варил, аж кипела ключом, чтобы повымерла в ней всякая зараза. Остыла давно, не хотел вас будить. Поладила с хушварином своим? Всю-то ночь провозились вместе. Ну, довольна?

— Пройдет много лет и по этому пути поедут громыхающие железные колесницы, — торжественно прошептала Ирина. — В них будет сидеть много-премного людей. Они будут спешить в огромные красивые города. А поля вокруг городов будут распаханы и засеяны пшеницей. Если землю копнуть, и вода близко. А есть вода, будут и овцы, и кони… и супермаркеты со всяким товаром. Шампуни, зубная паста, стиральный порошок… — эх!

— Хватит сказок, надо тебе поспать, — сказал Василько. — Хушвары собираются в кучу, наверно, решают, как Старика своего хоронить. Не скоро еще двинемся. Отдыхай.

Ирина послушалась, оттого не видела, как тело Джанибека пеленали в дорогие одежды и укладывали в глубокую яму на вершине кургана — головой на восток, ногами на запад — где находится страна Мертвых, чтобы легче было добраться.

Не слышала дикое ржание могучего белого жеребца, почуявшего скорую гибель. После короткого совещания нукеры Джанибека дали клятву верности Ирманкулу. Воспитанник великого генерала, названный сын Чангатура, теперь он стал главой хушварского отряда. Каждое слово — закон, ослушание — смерть.

— Почтим память Великого Воина доброй охотой! — приказал Ирманкул.

Выставил у лагеря стражу, а сам ускакал за джейранами. Стадо степных газелей удалось окружить и закидать стрелами. До глубокой ночи продолжался мрачный поминальный пир.

Ирманкул вернулся к Ирине поздно, за ним слуга нес блюдо с печеным мясом.

— Я сам выбрал для тебя лучшие куски. Тут нет специй, только немного соли. Но тебе надо поесть, иначе завтра станешь слаба и ветер унесет.

— Голод — лучшая приправа. Пахнет вкусно. Спасибо.

Ирина жадно накинулась на еду, вытирала губы ребром ладони. Ирманкул долго смотрел, как она берет мясо и закрывает глаза, чувствуя во рту его вкус, потом расправил кошму, лег рядом и тут же заснул. Все задуманное свершилось. И сверх того.

Может ли новый статус человека за пару дней придать ему возраста внешне, сделать осанку благородней, а взгляд суровей? Ирманкул будто изменился — стал еще шире в плечах, лицо потемнело от солнца, голос огрубел.

Все его слушались, кланялись, спешили исполнить каждый приказ, по мимолетному взмаху бровей угадать настроение. Может, так и прежде было, но Ирина заметила только сейчас, какой он большой, сильный, властный. На голову выше многих мужчин в своем войске. Стоит прищуриться — слуги снимают шапки, торопливо докладывают, сколько провизии и воды осталось, нет ли чужих всадников на горизонте.

Когда он приближался к её кибитке на Крылатом, сердце замирало и тут же начинало бешено разгоняться. Редко заговаривал с ней днем, — подъедет, посмотрит в глаза, одним движением губ пообещает горячую ночь и снова ускачет. И уже самой не стыдно себе признаться, что будет ждать.

Ночью он в её власти, в нежном плену её рук. Ласковый и послушный. То есть внимательно слушает все, что она тихо рассказывает и напевает. Ирина смутно догадывалась — Ирманкул отдыхает с ней, на короткое время сбрасывая страшную волчью маску. Становится заботливым любящим мужчиной, а не только воином, чья жизнь — смертельная борьба и тяготы походов.

Сегодня, на третьей неделе пути, наконец, привал у степного колодца. Слуги привязали коней и верблюдов к старой деревянной изгороди, напоили раньше людей. Василько принес Ирине воды, чтобы умылась, потом развязал сыромятный ремень на курджуне — переметной сумке, достал копченую грудинку джейрана, разложил на белом платке последние баурсаки — шарики теста, жареные в бараньем сале еще в Бешкильской слободе, долго могут храниться, не портясь.

Ирина снова от еды отказалась. Сегодня она видела, как зарезали барана. Пожилой хушварин прижал его к земле, вытащил длинный нож из-за голенища и ударил по горлу. Кровь собирали в чашу и тут же пили, потом мужчины быстро стянули шкуру и разделали тушу по суставам. Лошади волновались от запаха свежих потрохов. Ирину мутило.

Она хотела уйти подальше от дерева, на котором была распялена кудрявая шкура, и вдруг услышала плаксивый женский голос. Возле колоды с водой, из которой поили скот, сидели чужаки. Мрачный старик и женщина с измученным лицом, которая прижимала к себе замотанную в тряпье фигурку. Босые грязные ступни с поджатыми пальчиками. Наверно, ребенок. Наверно кто-то обидел…

Ирина бросилась к ним, заметив, как расступаются на пути хушвары, склоняя голову. И только сейчас поняла, что они видят в ней молодую хатун — жену господина. Некогда было смущаться, Ирина указала на женщину и спросила воина Чокана, который уже примелькался в пути:

— Кто они?

— Тумен-киргизы, — презрительно пробормотал тот. — Продают дочь.

Не успела возмутиться, Ирманкул тронул за плечо.

— Почему ходишь с открытым лицом? Вернись в тень шатра.

— Да… я сейчас. Что тут происходит? Почему продают… Ирманкул, так же нельзя!

— Отец говорит, ей уже четырнадцать, она худа и некрасива. Наверно, больна. Свои в стойбище не хотят брать в жены, а в семье три взрослых сына, нужно собрать калым хотя бы на невесту старшему.

— Что с ней будет? Как её зовут? — прошептала Ирина.

— Эй, покажи девчонку! — приказал Ирманкул матери.

Та повела страдающими глазами, как верблюдица, у которой собираются отнять малыша. Спустила с головы дочери драный платок, явив свету ворох тонких черных косичек. Заговорила на непонятном языке. Ирманкул перевел.

— Её зовут Аруке. Она крепче, чем кажется. Она умеет доить вредную козу, быстро месит тесто и носит большое ведро с водой от ручья.

— Оттого у нее один бок кривой, — засмеялся рядом хушварин. — Пусть повернется, пусть рот откроет, может, и зубов нет. Может, старуху нам хочешь выдать за молодую.

Вокруг загоготали мужчины. Сытые и голодные, поджарые мускулистые и с выступающими животами, но одинаково крепко держащие в руках саблю и буздыган — шипастую булаву.

Девочка прижалась к матери и дрожала всем телом. Ирина схватила Ирманкула за руку.

— Купи для меня!

— В Сыгнаке у тебя будет много хороших рабынь. Зачем тащить с собой больную замарашку? Умрет по дороге, будешь плакать.

Услышав его слова, девочка оторвалась от матери, сбросила платок с худенькой спины и на четвереньках быстро-быстро добралась до Ирины, обхватила ручонками её мягкие сапожки и на корявом русском языке проговорила:

— Я не умру. Я буду верно служить. Буду все делать. Буду стирать и шить. Мне надо мало еды, меньше, чем собаке. Я буду на земле спать. Забери меня к себе, добрая байбиче.

Ирина качнулась в сторону, оперлась на плечо Ирманкула и глянула на него распахнутыми глазами на бледном лице.

Он нахмурился, кивнул кому-то в окружившей толпе мужчин, потом наклонился к Ирине.

— Пусть Васил тебя уведет в шатер. И не спорь! Лекарь проверит девочку, если здорова, будет тебе прислуживать.

— Обещаешь? — выдохнула Ирина.

Он сердито сжал губы и что-то тихо по-хушварски сказал. Наверно, выругался.

Ирина больше на него не смотрела, на ватных ногах добрела до своего шатра, а там начала перебирать вещи, искала девочке одежду.

— Всем не поможешь, — сказал по пути Василько. — Всех слабых жалеть — самому сил не останется. И так высохла, как щепа. Разлюбит тебя твой хушварин, что тогда делать?

— Мне бы только добраться до реки, уж там я решу. А на мужскую любовь не надеюсь, она как ветер — налетит, закружит и умчится вдаль. Надо своим умом жить.

— От мужской любви у баб растут животы, — рассудил Василько. — Может, в тягости ты, оттого и чахнешь. Пусть лекарь посмотрит.

— Сколько нам еще добираться до города? — перебила Ирина.

— Не одну седмицу, — вздохнул Василько и тут же пенять начал:

— А кто заставлял к хушварину бегать? Кто хвостом крутил? Жили бы себе в Бешкили, горя не знали, авось батюшка бы назад повернул.

— Этот батюшка, по слухам, матушку мою вогнал в гроб, — сердито прошептала Ирина. — Уж теперь сама по себе буду.

— Сама по себе? Или под князем с волчьими глазами? — недобро усмехнулся Василько.

— Вот тебя надо было в Бешкили оставить, много ворчишь! — бросила Ирина.

И тут же пожалела:

— Вижу, измаялся в пути. В твоем возрасте надо сидеть дома возле доброй жены, получать хорошую пенсию, внуков нянчить.

— Эко ты хватила… жена, внуки… Не сложилась сладко моя судьба. Вот сейчас за тебя болит сердце. А путь мне привычный, такой же степью из полона бежал, только с доской на шее…

Вечером в шатер привели Аруке — умытую и уже в новой рубашке почти до пят.

— Откуда ты русский язык знаешь? — спросила Ирина.

— В нашем стойбище жил человек с вашей стороны, — отвечала девочка.

— Пленник? В железе держали? — угрюмо спросил Василько.

— Нет, — девочка помотала головой. — Он везде мог ходить, но не далеко — ему подрезали жилы на ногах. Я носила ему еду, учила его слова. Он часто со мной говорил и пел песни. Я хорошо запоминаю, я люблю все запоминать.

Ирине спрашивать расхотелось, Василько тоже примолк. Аруке смотрела на них с тревогой, потом робко обратилась к хозяйке:

— Что мне сделать? Достать воды? Развести огонь? Спеть тебе песню, чтобы прогнать печаль или расчесать волосы? Я что-то плохое сказала? Я буду молчать. А хочешь, побей меня, только не прогоняй.

Дрогнули створки шатра, Ирманкул пришел. Аруке сразу упала на колени, прижалась к ковру, словно тушканчик.

— Хватит валяться, — пробурчал Василько. — Айда, накормлю тебя и найду место на ночь. Не бойся, никто не тронет.

Аруке подняла голову, глянула на Ирину испуганными глазами:

— Прости меня, байбиче!

— Что тут случилось? — жёстко спросил Ирманкул.

— Ничего, — вздохнула Ирина. — Сказки рассказываем. Одна страшнее другой. Да уже поздно. Василь, уведи её, правда, успокой. Завтра договорим.

Ирманкул дождался, пока слуги уйдут, расстегнул пояс, снял халат, улегся на постели, по привычке закинув руку за голову. Ирина вгляделась в напряженное лицо, подсела рядом.

— Тебя что-то тревожит?

— Киргизы жалуются, что их стойбище недавно разграбило войско баджугов. Киргизы — данники Чангатура, мы должны отомстить… наказать.

— В смысле, догнать и тоже ограбить? — предположила Ирина.

Ирманкул повернулся к ней, смерил задумчивым взглядом.

— Не будь тебя с нами, я так бы и поступил.

— А чем я мешаю?

— Нас не так много, повозки медлительны, а ты не привыкла ездить верхом.

— Это на случай, если придется от врагов удирать, да? Ну-у, тогда… — Ирина пожала плечами.

— Вот я и думаю, как лучше сделать, — Ирманкул приподнялся на локтях. — Добраться до Сыгнака и отправить сюда три отборные сотни… Или попытаться самим. Говорят, баджуги укрылись в камышах один переход отсюда. Если про нас уже знают, могут ударить в спину.

— В таком случае, нужно быть готовыми и не рисковать зря.

— Какой у меня мудрый советник! — засмеялся Ирманкул. — Может, скажешь, что случилось с третьим колодцем? Вода ушла, а когда местные стали копать глубже, вместо воды в яме поднялась черная густая жижа.

— Интересно, она горит? Вот было бы прикольно!

— Что значит «при — кольно»? Как это — «при-коль-но»? — переспросил Ирманкул.

— Если вы нефть нашли — круто! Чёрное золото, чай не овечьи катышки. Кстати, если это действительно нефть, можно в неё стрелы окунуть и потом поджечь камыши — выкурить баджугов. Я где-то читала о таком способе военных действий. Господи, тут скоро вообще буквы одичаешь и забудешь…

Ирина закрыла лицо руками, но подглядывала, как Ирманкул торопливо надевает сапоги, неужели собрался куда-то бежать на ночь глядя? Быстро поцеловал её в губы и проговорил:

— В сокровищнице Чангатура есть ценные книги. Все будут твои, когда доберемся.

— Шутишь? Они ж, наверно, на арабском языке или китайцами писаны! Я не полиглот, — заметила Ирина с досадой. — Разве что посмотреть картинки.

— Я найду тебе толмача. Ложись. Отдыхай. Я поздно приду.

— Ирманкул, стой! Осторожней с нефтью… Она сильно гореть может. Я с тобой!

— Жди меня здесь! Скажу страже не выпускать.

— Ой, блин! Василий прав, надо было прижать одно место и остаться в Бешкили. Надо было дома сидеть и не ездить в Ингалу! Теперь баджуги какие-то навязались… Ему лишь бы драться. Зачем ляпнула про нефть?

От скуки она велела позвать Аруке и разделила с ней горстку вяленых фиников, потом попросила расплести косы себе перед сном.

— Кто такая байбиче? Почему ты меня так зовешь?

— Байбиче — по-вашему старшая жена, — объяснила девочка, довольная, что хозяйка повеселела.

— Разве я старая? — нарочно капризничала Ирина.

— Ты — любимая и единственная, — благоговейно прошептала Аруке.

— С чего ты взяла?

— Ты держишься прямо, смотришь в лицо и не опускаешь голову. И просишь так, будто знаешь — все будет дано. Господин ни в чем тебе не откажет. Ты похитила его сердце.

— Значит, я воровка? — сонно улыбнулась Ирина,

— Нет-нет, господин сам доверил его тебе.

— Угу… А-ах (зевает)… скажи, что значит имя — Аруке?

— Чистая вода, — застенчиво ответила девочка. — А твое имя?

— Если Википедия не врет, так звали древнегреческую богиню мира и покоя. Спи уже, болтушка!

— Красивое имя, — похвалила девочка. — Пусть везде, куда ты направишься, будет мирная и спокойная жизнь.

— Я бы рада, — вздохнула Ирина, закрывая глаза. — Я бы всей душой…