Степной Волк и княжна Ирина

Глава 5 Бешкильская слобода

Через неделю пути леса начали редеть, открывая все больше простора глазу. И ветер доносил с юга запахи степных трав. Торговый обоз шёл неспешно, сначала дорога была узка, часто её преграждали поваленные деревья, но и привалы казались коротки, а ночь, как единый вздох.

Народищу ехала куча, причем разных наций. Славяне и прочие, сразу не разберешь кто — киргизы ли, китайцы… Лопочут по-своему, костры зажигают в сторонке. Серьги носят в ушах, черные косицы мажут салом.

Ирина успела выучить пару татарских ругательств, дважды чуть не свалилась с коня, когда упросила Василька «прокатиться», надумалась, нагоревалась, все песни знакомые перепела от скуки.

Пыталась отказаться от еды и голодом себя заморить, да скоро захотелось отведать копченой вепревины — из любопытства, конечно, а после кто-то вяленой рыбкой угостил. И не каким-то худосочным карасем — жирненькой, сладенькой рыбкой, косточки тонкие, мяско само тает на языке.

Также лепешки чудные доставала нянюшка Устинья. На вид чёрные, грубые, плоские, не аппетитные совсем, а легко ломаются и крошатся, вкусны с водой горячей перед сном.

«Замешаны на молоке и меду!»

Сытому человеку и горевать легче и сила копится в руках. Один добрый молодец из охраны пытался раз Иришку приобнять, подсаживая в телегу, так она с испугу пихнула его локтем и наговорила всякого. Больше никто не лез.

«Блажная девка! Недаром её князь от себя подале отправил».

Когда Иришка уже запуталась в днях недели, леса далеко позади остались, а впереди показался высокий земляной вал, за ним открылось большое селение. Причём одна часть ограды из бревен, другая — ивняк и глина, смешанная с конским навозом.

— Дружина ханская крепких заборов не ставит, на что им? — сплюнул Василько, злобно сверкнув глазами. — Ежели с нашими подерутся да не сдюжат — ускачут в степь, а потом Чанга новую тыщу пришлет. Жечь и грабить.

— Сейчас же мир, — напомнила Ирина, с тревогой осматривая россыпь шатров и кибиток за изгородью.

— А кто знает, кому когда вожжа под хвост попадает! Сперва за столом братаются, стоялые меда и кумыс хлещут, подарки друг другу дарят, а то вдруг хватятся за ножи. Ладно, пойдем к воеводе, пусть определит на постой.

— А почему это место называется Бешкильская слобода? — спросила Ирина.

— Все тебе знать надо! — озлился вдруг Василько. — «Беш» — по татарски «пять», «киль» — «иди — проходи». Сама не видишь? Здесь граница между Русью и Степью. На пять сторон дороги открыты. Куда каждый палец смотрит.

«А если две ладони растопырить — будет десять!» — хотела добавить Ирина, но Василько уже тяжело топал к воротам с башенкой, откуда торчал шлем дозорного. Надо устраиваться на новом месте.

Воевода Хованцев внимательно прочитал послание князя Юрия, долго-пристально глядел на Ирину.

— Девок пригожих тут мало, молодых жеребцов в избытке. Служба не тяжела, кровь играет. Живи тихо, ходи скромно, не поднимая очей. С татарами не шути, не огрызайся. Дарить чем будут — даже касаться не смей.

— Очень надо! — вспыхнула Ирина.

— К лекарке отец прислал княжну, — хмуро пояснил Василько.

Хованцев почесал подстриженную кудрявую бороденку.

— Живет на задворках старуха премудрая не из наших. Раны шьет борзо, младенцев ладит. Верблюдов пасет.

— У вас тут и дети есть? — удивилась Ирина.

— А то как же? — ухмыльнулся воевода — Городишко растет, мастеровые баб понатащили, обзавелись хозяйством, кто пробует и землю пахать. А где бабы, там и дитячий писк. Татарва тоже не отстает, травы здешние густы, табуны плодятся, овцы жиреют. Люльки скрипят на шестах.

— А ваша семья? — не удержалась Ирина.

— Мои — далеко! — отрезал Хованцев. — Старшего отправил князю Георгию послужить, а младшие подрастут — заберу, сам учить стану.

Ирина хотела спросить про жену, но Василько потянул за пояс, мол, болтаешь много, пора благодарить и на покой.

Уже в дверях стояли, когда Хованцев окликнул:

— Князь велел держать тебя в строгости, но беречь. Еще писано в его грамотке, что умом ты слаба и нравом строптива. Хмм-да-а… Сейчас речь твоя разумна и взгляд ясен. Много я людишек перевидал на своем веку, мужика бы разгадал сразу, а с вами — девками, морока одна. Только запомни мое слово, Иринушка, — покои выделил я тебе по чину, припасами не обижу и в любом споре заступу дам. Но ежели подведешь, молодцев моих ссорить зачнешь и вертеть хвостом… Есть у нас и холодные клети и крепкие ремни.

— Да что вы все на меня! — гаркнула Ирина. — Что я вам… Ну, папенька удружил! Ну, спасибо!

«И тут пугают, позорят!»

Рванулась из избы, ног не чуя под собой скатилась с крылечка — слезы, сопли, губы кривятся, всему свету укоры шепчут. Зажмурилась, налетела на стену. А «стена» вдруг за плечи схватила, приподняла над землей и грубовато спросила:

— Чего ревешь? Кто обидел?

Ирина растерялась, распахнула глаза, как в тумане увидела перед собой смуглый бритый подбородок, ощутила терпкий запах мужика, который долго-долго на коне ехал и спал в седле, не меняя одежды, — дернулась назад в страхе.

— Кит моннен, ахмак! («Уйди прочь, дурак!»)

Рядом кто-то засмеялся и по-татарски быстро зацокал языком. Другие хрипловатые голоса подхватили и тоже все не по-нашему забормотали усмешливо.

«Стена» Ирину осторожно на землю вернула и легонько толкнула в плечо.

— Сама дурища! Я хотел помочь.

— Очень надо! — прошептала Ирина, демонстративно зажав нос. — Сначала помойся!

И бежать-бежать, не разбирая дороги. Хорошо, Василько скоро догнал, схватил за косу, дышал тяжело, держался за грудь и бранился одним лишь взглядом. Ирина виновато склонила голову ему на плечо и заплакала от обиды.

Василько по макушке гладил и ласково распекал:

— Глупое ты дитя, волос долог, язык колок. Зачем было ханскому посланцу грубить? При нем десяток человек стражи, отборные нукеры и седой старик — змеиные глаза — сапоги золотом расшиты, пальцы в перстнях. Пожалуется воеводе, накажут тебя.

— Вдвойне дурак, если ябеда! — уверенно сказала Ирина. — Что я ему сделала? Нечего было на дороге стоять и хватать за плечи. У меня теперь синяки будут.

Наконец успокоились, добрались до домишка, на который указал воевода, помогли бабушке Устинье вымести сор, разобрать пожитки. В сумерках Ирина придирчиво рассматривала овечьи шкуры, на которых предстояло спать. Надо бы вытряхнуть, прожарить на солнце, а уж не хватит сил.

«Над дядькой татарским ехидничала, а сама вторую неделю живу в грязи, волосы нечесаны — пугало! В ванну хочу. Кровать нормальную с белыми простынями! Кино перед сном хочу! С мам… с мам-амой поговорить… Блин, опять наревусь, нос распухнет, дышать трудно. Так, собраться с духом и больше не раскисать! Предки мои без ванны не померли, я тоже справлюсь».

— Ирина! — позвал Василько через оконце. — Я водицу колодезную нагрел, ведра поставил в закуток — выйди, ополоснись. Устинья подаст одежу.

«И кто сказал, что нельзя без ванны прожить?»

Уставшая Ирина в тот вечер быстро заснула даже на сомнительных шкурах, тем более нянюшка их прикрыла чистым домотканым ковришкой.

«Завтра еще лучше устроимся. День долог, торопиться некуда. Приехали. Интересно, чем Василько растопил дворовую печку? Неужели кизяк? Пф-ф… а чем рубашку стирать? Говорят, река рядом, можно вальками побить, я видела такие палки в музее».

Тишь на дворе, только иногда слышны гортанные окрики часовых да лошадиное ржание. Запрокинув руки за голову, Ирманкул глядел в звездное небо, слушал треск догорающего костра и ворчание старого Джанибека.

— В шатер не пойдешь? Будешь спать на траве, как простой воин? Ай-яй! Или задумал опять всю ночь бродить у чужой реки? Пустая твоя печаль. Чангатур любит тебя, как сына. Он никогда не скажет тебе в лицо, но я знаю. Ты не рвешься к власти, не жаден, когда делят добычу. Ты грозен в бою, но милостив к слабым. Родные сыновья Повелителя спорят за наделы, готовы глотки перегрызть родным по крови, золото слепит их глаза. Тебе ничего не надо, ты ничего не просишь. За то Чангатур ценит тебя и поставит высоко. Не огорчай великого хана, принимай его дары и будь благодарен. Велит взять жену? Отчего бы не взять?

— Правда, что шаманка лечит горячей водой и паром? — задумчиво сказал Ирманкул. — Завтра отведешь меня к ней.

— Хех! Хорошо, — озадаченно крякнул Джанибек. — Что еще для тебя узнать? Ту колючую девушку зовут Ириннэ. Она прогневила коназа-отца. В это легко поверить. Говорят, в ней живет шайтан. К ней лучше не подходить. Разве что тебе нравятся острые когти и лисьи зубы. Может, горячая вода с паром и от шайтана излечит. Урусутка хороша. И выкуп платить не надо по их обычаям.

— Ириннэ, — тихо повторил Ирманкул, едва разомкнув губы.

«Не дала себя разглядеть. Думает, забуду? Мне все равно, кто её отец. Князь или царь. Захочу — увезу в степь, никто не найдет».