Сводные. Пламя запретной любви

Глава 34

Такси несется по мокрым улицам, дождь все еще барабанит по крыше, но я его не слышу. Мир сжался до одной точки – больницы, где лежит Егор.

Мой Егор. Или уже не мой? Я не знаю.

Не знаю ничего, кроме того, что он в реанимации, что его жизнь висит на волоске, а я сижу на заднем сиденье, сжимая телефон так, что пальцы болят, и молюсь, чтобы он выжил.

Молюсь, хотя никогда не верила в Бога. Молюсь, потому что это все, что осталось. Слезы текут по щекам, горячие и соленые, но я не вытираю их. Они – часть меня, часть этой боли, которая разрывает грудь, как будто это я на операционном столе, а не он.

Водитель молчит, только иногда бросает взгляды в зеркало заднего вида. Наверное, думает, что я сумасшедшая – растрепанные волосы, красные глаза, лицо, мокрое от слез. Но мне плевать.

Я шепчу его имя, как мантру: Егор, Егор, Егор. Как будто, если повторять достаточно долго, он почувствует. Как будто это удержит его здесь, с нами.

Слезы капают на джинсы, оставляя темные пятна, а я представляю его лицо, глаза, темные, как ночь, улыбку, которая заставляла мое сердце биться быстрее. Руки, которые обнимали меня так, будто я была для него всем. А теперь он там, под яркими лампами операционной, и я не знаю, увижу ли его снова.

Такси останавливается у больницы, я вылетаю из машины, расплачиваясь, не дожидаясь сдачи. Холодный воздух бьет в лицо, дождь смешивается со слезами, но я бегу к входу, не чувствуя ног.

В холле пахнет антисептиком и страхом. Мама и Сергей уже здесь. Мама сидит на пластиковом стуле, ее лицо бледное, глаза заплаканные. Она держит руку Сергея, а он смотрит в пол, его челюсть сжата так, что кажется, он сейчас сломает зубы. Они не замечают меня, пока я не подбегаю, задыхаясь.

– Мам, – голос ломается, как сухая ветка, – как он? Что сказали?

Мама поднимает голову, ее глаза полные боли. Встает, обнимает меня, чувствую, как ее дрожь проходит через меня. Ее запах, родной, знакомый должен бы успокоить, но он только усиливает панику. Она плачет, слезы мочат мои волосы, и я понимаю, что все плохо. Очень плохо.

– Его оперируют, Сашенька, – шепчет она, а голос дрожит. – Врачи говорят… говорят, что ситуация критическая. Много травм. Он… он потерял много крови.

Отшатываюсь, как будто она ударила меня. Критическая. Это слово звучит как приговор. Смотрю на Сергея, ищу в его лице хоть каплю надежды, но он молчит. Но глаза пустые, как будто он уже потерял сына.

Я хочу закричать, упасть на колени, разбить этот проклятый пластиковый стул, но ноги подкашиваются и я оседаю на соседнее сиденье. Мама садится рядом, берет мою руку, но я не чувствую тепла. Все внутри холодное, мертвое.

Егор. Моя первая любовь, моя боль, моя жизнь. Он не может умереть. Не может оставить меня. Не сейчас, когда я даже не сказала ему, как сильно люблю.

Часы в коридоре тикают, как бомба. Мы ждем. Час, два, три. Время тянется как густая смола, каждая минута – как нож в сердце. Врачи выходят редко, их лица ничего не говорят.

Только: «Операция продолжается», «Состояние тяжелое», «Делаем все возможное». Эти слова – как пустые обещания, которые я не хочу слышать. Я хочу видеть его. Хочу держать его руку, шептать, что он справится, что я здесь, что я не уйду.

Но к нему никого не пускают. Двери реанимации закрыты как ворота в другой мир, и я ненавижу их за это. Я ненавижу весь мир, который хочет забрать его у меня, и это рвет сознание на части от невыносимой боли.

Сергей молчит, его лицо как каменная маска. Мама плачет тихо, ее пальцы сжимают мою руку так, что почти больно. Я не плачу. Слезы кончились, осталась только пустота, которая растет с каждой минутой.

Представляю Егора на операционной – его тело, покрытое трубками, его лицо, бледное, без его привычной дерзкой улыбки. Я представляю, как он борется, как его сердце бьется слабее с каждой секундой.

И я молюсь. Не знаю к кому. К Богу, к судьбе, к чему угодно. Только бы он выжил. Только бы он открыл глаза. Пусть он будет с другой. Пусть с Викой. Пусть эта открытка, которую я видела в ее соцсети, правда.

Пусть он станет отцом, пусть уходит к ней, пусть делает что угодно – только бы жил. Не переживу, если его не станет. Не смогу дышать, не смогу жить.

Он – мой воздух, мое сердце, моя душа. Без него я никто. Но я готова уйти, отступить, отдать его другой девушке, только не смерти, только чтобы он жил, дышал, улыбался, растил своего ребенка.

Это больно, невыносимо больно, но я готова принять эту боль ради его жизни.

Полиция приходит где-то в четвертом часу утра. Два усталых офицера в мокрых плащах. Они говорят с Сергеем в стороне, но я слышу обрывки: «Не справился с управлением», «Скорость превышена», «Машина на спецстоянке… точнее, то, что от нее осталось».

Каждое слово как удар. Я представляю его черный BMW, который он так любил, разбитый, искореженный, как его жизнь. Как наша жизнь. Представляю его за рулем, его лицо, напряженное, его руки, сжимающие руль.

Почему он гнал? Куда торопился? Что случилось? Вика? Эта открытка? Или я? Может, это из-за меня? Из-за нашей тайны, из-за нашей любви, которая была обречена с самого начала?

Мысли кружатся как вихрь, и я чувствую, как тошнота подкатывает к горлу, становится дурно.

Встаю, шатаясь, иду к окну. Дождь все идет, серый рассвет едва пробивается сквозь тучи. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, закрываю глаза.

Егор. Его смех, его голос, его шепот: «Малыш, мы справимся». Я хочу верить, что он справится. Хочу верить, что он вернется ко мне, что я снова увижу его глаза, почувствую тепло.

Но страх, как яд, отравляет каждую мысль. А что, если нет? Что, если это конец? Что, если я потеряю его навсегда, не сказав, что люблю? Что он – моя первая любовь, моя боль, моя жизнь?

Шепчу его имя, как молитву: «Егор, пожалуйста, живи. Пожалуйста, не уходи». Губы дрожат, слезы, которые, казалось, кончились, снова текут по щекам. Я истощена. Морально, физически, эмоционально.

Как будто это я на том операционном столе, как будто это моя жизнь висит на волоске. Я не знаю, сколько еще смогу ждать. Не знаю, как переживу, если врачи выйдут и скажут, что его больше нет.

Я не знаю, как жить без него. Но я знаю одно – я буду молиться. Буду просить, умолять, кричать, чтобы он выжил. Пусть он будет с Викой. Пусть он будет с кем угодно. Только бы он был жив.

Снова тошнит, желудок сдавливает болезненными спазмами, зажимаю рот ладонью, бегу в уборную, толкаю дверь, цепляюсь руками за края раковины, меня рвет. Горькая желчь обжигает горло, по спине течет холодный пот, все тело дрожит, а меня снова и снова выворачивает наизнанку.