Сводные. Пламя запретной любви

Глава 40 Егор

Больница пахнет стерильностью и безнадежностью. Этот запах въелся в меня, как будто я сам стал частью этих белых стен, пропитанных хлоркой и чужими страданиями. Лежу, глядя в потолок, где трещина, тонкая, как паутина, тянется от угла к люстре.

Я уже знаю каждый ее изгиб, каждую шероховатость, потому что это единственное, на что я могу смотреть, когда сон не приходит. А он не приходит почти никогда.

Только короткие провалы в забытье, где я вижу Сашу. Ее глаза, улыбку, волосы, которые пахнут ветром и свободой. Но каждый раз я просыпаюсь, и ее нет.

Только трещина на потолке. Только тишина, нарушаемая писком монитора и шагами медсестер за дверью.

Я не сплю. Не могу.

Мысли о ней как нож, который я сам вгоняю себе в грудь, снова и снова. Почему она не приходит? Я жду ее каждый день, каждый час, каждый чертов вдох.

Жду, что дверь откроется, и она войдет – с нежной улыбкой, с голосом, который всегда звучал так, будто она готова спорить с целым миром. Но дверь остается закрытой.

Тишина глушит все, кроме боли в ногах, которые я практически не чувствую, и боли в сердце, которое, кажется, еще бьется только потому, что не знает, как остановиться.

Отец обещал принести новый телефон. Мой разбился в той проклятой аварии, вместе с машиной, вместе с моей жизнью. Он клялся, что привезет, но каждый раз у него находится причина: дела, работа, встречи.

«Егор, ты же понимаешь, я занят», – говорит он, я киваю, потому что сил спорить нет.

Но я не понимаю.

Хочу позвонить ей, написать, услышать голос, даже если она крикнет, что ненавидит меня. Хочу сказать, что я не предавал ее, что Вика – это ошибка, ловушка, которую я сам себе устроил.

Но телефона нет, а Саша не приходит.

С каждым днем я все больше убеждаюсь, что она ушла навсегда. Бросила меня, не разобравшись, не спросив. Может, Вика что-то ей сказала. Она умеет.

Вика приходит почти каждый день. Сидит у кровати, держит мою руку, говорит о ребенке. Ее голос мягкий, слишком мягкий, как будто она боится, что я разобьюсь, если она скажет что-то не так.

Но я вижу ее насквозь. Вижу, как она отводит глаза, когда я спрашиваю о Саше. Вижу, как ее губы дрожат, когда она говорит о нашем будущем, о ребенке, которого я даже не уверен, что хочу.

Она плачет, чуть что – слезы, как по команде, я молчу, потому что не могу кричать на нее. Не могу, потому что она носит моего ребенка, и это единственное, что держит меня от того, чтобы выгнать ее.

Но иногда я срываюсь. Вчера кричал, пока голос не сел, пока медсестра не вбежала, думая, что мне хуже.

– Почему ты здесь, Вика? Зачем тебе это? Зачем тебе ятакой? Я же не твой! – орал, а она только плакала, шептала, что любит меня, что мы будем семьей.

Семьей. Слово, от которого меня тошнит, потому что семья – это Саша, а не она.

Доктор был сегодня утром. Седой, с усталыми глазами, он говорил о еще одной операции:

– Егор, это твой шанс. Без нее ты не встанешь. Но восстановление будет долгим, тяжелым. И тебе нужно желание. Ты должен хотеть жить.

Я смотрел на него, молчал. Желание? Какое желание, когда жизнь – это больница, Вика и пустота, где должна быть Саша?

Он ушел, покачав головой, а я остался лежать, глядя в ту же трещину. Желания нет. Есть толькоона, в моей голове, в моих снах, в каждом ударе сердца, которое все еще бьется, несмотря на все.

Закрываю глаза, пытаюсь провалиться в сон, потому чтотамона есть. Там я могу ее увидеть, почувствовать. Сон приходит, тяжелый, как туман, и я вижуее.

Саша.

Она стоит у окна, свет падает на волосы, они сияют, как будто сотканы из солнца. Она поворачивается, улыбается, так привычно и открыто.

– Егор, – шепчет, голос – как музыка, как спасение.

Подходит ближе, садится на край кровати, чувствую тепло ее руки. Она касается моего лица, пальцы скользят по небритой щеке, по вискам, ощущаю, как слеза – моя слеза – стекает по коже, горячая, жгучая.

Девушка наклоняется, ее губы касаются моих, мягкие, нежные, и я тону в этом поцелуе, как в реке, которая уносит все боли, все страхи.

– Я здесь, – шепчет она, а я не хочу просыпаться.

Не хочу возвращаться в эту палату, в эту жизнь, где ее нет. Цепляюсь за нее, за этот сон, за тепло, потому что это единственное, что держит меня на плаву.

Но реальность врывается, как холодный ветер.

Открываю глаза, и она здесь. Саша.

Не сон, не видение – она.

Ее лицо над моим, глаза полны слез, они капают мне на кожу, горячие, как мои собственные. Моргаю, не веря, думая, что это все еще сон, что мой разум играет со мной, как с дураком.

Но она здесь. Ее пальцы дрожат, касаясь моего лица, ее губы шепчут:

– Егор, я люблю тебя.

Чувствую, как мое сердце, которое я думал, было уже мертвым, оживает, бьется, как будто хочет вырваться из груди.

– Саш, – хриплю я, голос ломается, потому что я не говорил так давно, не говорил с такой нежностью. Рука, слабая, дрожащая, тянется к ней, касается ее щеки. Она настоящая. Кожа мягкая, теплая, провожу пальцами по ее лицу, по губам, как будто боюсь, что она исчезнет, как мираж. – Ты здесь.

Она кивает, слезы текут по щекам, и она не пытается их скрыть. Это моя Саша, та, что смотрела на меня, как на свой мир, та, что любила меня так сильно, что я боялся не выдержать этого.

– Я думала, ты не хочешь меня видеть, – шепчет она, голос дрожит, как будто она боится, что я оттолкну ее. – Вика… она сказала… она сказала, что ты с ней, что у вас ребенок, что я… что я не нужна тебе.

Стискиваю зубы, чувствуя, как ярость вспыхивает внутри, но она тонет в любви, которая переполняет меня. Вика. Ее ложь, слезы, манипуляции. Я должен был знать. Должен был понять, что она сделает все, чтобы отнять у меня Сашу.

– Она лжет, Саша, я не с ней. Я не хочу ее. Я хочу тебя. Всегда хотел. Только тебя.

Ее глаза расширяются, и в них столько боли, столько надежды, что я не могу дышать. Она наклоняется, прижимается лбом к моему, чувствую, как ее слезы смешиваются с моими.

Мы плачем, оба, потому что эта любовь – она больше нас, она сильнее боли, сильнее лжи, сильнее всего, что пыталось нас разлучить.

– Я думала, ты меня бросил. – Голос моей девочки ломается. – Я видела тебя с ней, слышала, как она говорит о ребенке. Я не знала, что думать, Егор. Я ушла, потому что не могла смотреть, как ты с ней. Но я не могу без тебя. Не могу. Я пробовала, но ничего не получилось.

Тянусь к ней, обнимаю, насколько хватает сил, прижимаю к себе, боль в пояснице невыносимая, но я терплю. Ради нее я готов на все. Теперь не отпущу ее. Никогда больше.

– Я люблю тебя, Саш, – шепчу я, слова как освобождение, как вдох после долгого погружения под воду. – Я должен был сказать это раньше. Должен был бороться за тебя. Прости меня. Прости, что молчал.

Она качает головой, пальцы зарываются в мои волосы, целует меня – нежно, отчаянно, как будто это наш последний шанс. Целую ее в ответ, чувствуя вкус слез, тепла, ее любви.

Это не сон. Это реальность, и она лучше любого сна, который у меня был.

– Я здесь, – говорит, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. – Я не уйду. Не брошу тебя, Егор, что бы ни было. Я с тобой. Мы справимся со всем вместе.

Киваю, не в силах говорить, потому что эмоции душат. Я думал, что потерял ее. Думал, что она ушла, что я не нужен ей, что она выбрала другую жизнь. Но она здесь, и ее любовь – как свет в темноте, как надежда, которой у меня не было.

Касаюсь ее лица, провожу пальцем по мягким губам, она улыбается сквозь слезы, такая красивая, что я не могу отвести взгляд.

– Доктор говорит, нужна еще одна операция, но я не хотел… не хотел жить, Саш. Без тебя не хотел. А теперь… теперь я буду бороться. Ради тебя. Ради нас.

Она сжимает мою руку, и ее пальцы такие сильные, такие живые.

– Мы будем бороться вместе. Я не отпущу тебя, Егор. Никогда.

Закрываю глаза, чувствуя, как ее тепло обволакивает меня, как ее любовь заполняет пустоту, которая была внутри. Она здесь. Моя малышка. И я знаю, что теперь у меня есть причина жить.

Есть причина бороться. Потому что она – мой мир, моя жизнь, моя любовь. И я не отпущу ее. Никогда.

Мы лежим так, прижавшись друг к другу на больничной койке, я слышу, как бьется ее сердце, как дыхание смешивается с моим.

– Как ты прошла сюда?

– Дежурная такая добрая оказалась, она плакала, когда я ей рассказывала нашу историю.

– Да, история у нас не из легких. Утром надо все рассказать родителям о нас, и ничего не бойся, они не звери, они поймут, я уверен.