Там, где кричат тихие сердца

Глава 16

Серафина

Через пять минут я захожу в гостиную, где Папа, какой-то незнакомый мне мужчина и, ну что ж, пора привыкать, Андреас держа в руках опустевшие чашки из-под эспрессо. При моем появлении они встают.

На лице Папы вспыхивает радость, пусть и с тенью тревоги, а вот лицо Андреаса мрачнеет. Легкость, которая еще мгновение назад присутствовала, пока он говорил с моим отцом, исчезает, и на ее место приходит мрак, тяжесть. За ними следуют нахмуренные брови и сжатая челюсть.

Не отводя от меня взгляда, он, сквозь зубы, обращается к моему отцу:

— Синьор Кастеллано. Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Я замираю и смотрю на Папу. Я думала, Андреас хотел увидеться со мной, а теперь меня просто отослали? Губы сами приоткрываются от шока, пока я жду, что скажет Папа. Он тяжело и печально выдыхает.

— Сера, пожалуйста, подожди меня в кабинете.

— Что? Почему?

— Просто иди. Я скоро к тебе подойду.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной, но в кабинет Папы не иду. Я остаюсь по другую сторону двери и прижимаюсь к ней ухом.

Ярость Андреаса невозможно не узнать.

— Что с ней случилось? — его голос режет, как лезвие.

Папа не отвечает сразу, но когда все же говорит, сердце мое сжимается.

— Мы пробовали все, Андреас. Мы просто не можем заставить ее есть, выходить на улицу или даже смотреть фильм. Аллегра хорошо готовит и приготовила все блюда, которые Сера обычно обожает, но она едва прикасается к еде.

— А вы по-хорошему просили ее? — хотя я не вижу его, я чувствую раздражение Андреаса. Оно слышится в том, как тон его голоса становится тоньше, и в насмешливой интонации. — Вы сказали ей, что это не обсуждается?

— Эм, я… — запинается Папа.

Голос Андреаса врывается снова:

— Это не та женщина, которую я встретил в Хэмптоне.

Я едва не фыркаю от презрения. Он тоже совсем не тот мужчина, которого я там встретила.

— От той девушки осталась лишь тень. Она выглядит больной. Кожа тусклая, волосы сухие, глаза лишены света. Почему и как вы допустили это?

— Я заставлю ее есть, Андреас, клянусь. Я не понимал, что перемены во внешности стали настолько заметны.

Я слышу, как Андреас тяжело дышит, но мысли мои застряли на Папе. Андреас прав. Либо Папа не заметил, насколько сильно я изменилась, либо предпочел закрыть на это глаза. А вот Андреас заметил и потребовал перемен.

— Верните ее в то состояние, в каком она была в Хэмптоне, — приказывает он. — Она должна выглядеть самой собой. Кто захочет смотреть на свадебные фотографии и видеть там чужое лицо?

Я едва сдерживаю смех. Откуда, черт возьми, у него берется такой оптимизм? Пусть поделится, я бы тоже хотела оформить заказ. Я не в силах даже вообразить, что однажды открою свадебный альбом и мне понравится то, что я там увижу.

— Свадьба уже через две недели, и раз уж вы позволили делу зайти так далеко, я не доверяю вам вернуть ее в прежнее состояние. Я пришлю повара. Вы обязаны следить, чтобы она садилась за стол и ела три полноценных приема пищи в день плюс перекусы. Она не встанет из-за стола, пока не доест. Я пришлю витамины, книги, кроссовки — все, что нужно, чтобы вы заставили ее выходить на улицу, дышать свежим воздухом и снова стать здоровой.

Меня переполняет гнев. Он отдает моему отцу приказы, словно я маленький ребенок. И, будто этого унижения мало, он подчеркивает свои слова угрозой.

— Если вы не сделаете так, как я сказал, я увезу ее в безопасное место, и вы, и вся ваша семья не увидите ее целый год. Поняли?

Я прижимаю руку к груди. Андреас только что поставил перед моим отцом ультиматум: откормить меня или лишить меня семьи на целый год.

В комнате воцаряется тишина, и у меня першит в горле, когда я глотаю. Я начинаю осторожно пятиться назад, боясь, что дверь вдруг распахнется и меня поймают на подслушивании.

Когда я отступаю к кабинету Папы, в голове крутится только одна мысль. Я не смогу прожить целый год, не видя семью, не видя своих сестер. Я просто умру. И в этом нет вины Папы. Мое здоровье рухнуло потому, что я сама устроила голодовку. Аппетита у меня не было, и это, конечно, помогло, но вес уходил пугающе быстро, наверняка подстегнутый таким уровнем стресса, какого я еще никогда не знала.

Отказываясь заботиться о себе, я держалась за единственную крупицу свободы, которая у меня еще оставалась. Это была единственная вещь, которую я могла контролировать. Все остальное выскользнуло из моих рук. Каждый выбор, который, как я думала, у меня был, оказался раздавлен кожаным ботинком сорок четвертого размера. Каждая возможность, к которой меня приучили с детства, вдруг оказалась недоступной. Не для меня. Больше никогда.

Я чувствую знакомые позывы глубоко внутри. Каждое тяжелое чувство, которое я испытываю, лишь добавляется к торнадо, кружащемуся в моих тканях, моей крови, моих костях. Оно разрастается, быстрее, чем когда-либо прежде.

Меня охватывает головокружение и отчаянное желание разрядки. Мне необходим выход для этих ужасных, мрачных, бурлящих эмоций, иначе они просто осядут во мне, начнут гнить, становясь все темнее и зловещей.

Есть только одна вещь, которую я умею делать, когда чувствую себя так. Альтернатива — пережить изнуряющий приступ панической атаки, которая не избавит меня от чувств, а лишь спрячет их до следующего раза.

Нет. Мне нужно выпустить их наружу.

Я игнорирую приказ Папы ждать его в кабинете и вместо этого двумя ступенями взбегаю наверх, в свою комнату. Ощущение облегчения усиливается, когда я запираюсь изнутри и распахиваю дверцы шкафа.

Сердце грохочет в груди, пока я тянусь вверх за коробкой, которую когда-то, вернувшись домой, спрятала подальше.

Слова Андреаса снова и снова крутятся у меня в голове. Как он может не понимать, что мое состояние вызвано несчастьем, а не упрямством? Что я отказываюсь заботиться о себе именно из-за него, а не потому, что моя семья не умеет меня убедить?

Беспомощность ситуации застилает взгляд, пока я почти не теряю способность видеть. Андреас Кориони еще даже не мой муж, а он уже управляет моей жизнью. Он уже начал лишать меня независимости, кусочек за кусочком. Он уже диктует правила моему телу.

Как он смеет? Это мое тело.

Мои пальцы нащупывают металлический контейнер, и я притягиваю его к груди. Почти сразу возникает ощущение, что покой — вот он, стоит лишь протянуть руку. Из легких вырывается огромный выдох, и я спокойно иду к столу, ставлю коробку на поверхность и открываю ее. Поднимаю ключ, поворачиваю его под светом лампы в своей спальне и наблюдаю, как поцарапанная поверхность все же умудряется блестеть.

Я обхожу стол, сажусь на стул и вставляю ключ в замок верхнего ящика. Раздается мягкий щелчок, и сердце начинает биться быстрее. Я тяну за ручку и выдвигаю ящик. Адреналин разливается по венам, и все тело замирает в предвкушении. Внутри лежит еще одна коробка. Я достаю ее, ставлю на стол, закрываю глаза и открываю.

Я вдыхаю, и знакомый запах антисептика наполняет мои ноздри. Когда веки медленно поднимаются, меня охватывает тепло. Несмотря на то что я вернулась к семье десять недель назад, только сейчас я по-настоящему чувствую, что оказалась дома.

Пальцы кажутся пугающе неподвижными, когда я беру в руки первый инструмент. Старый, надежный, когда-то любимый. Я постукиваю ногтем по лезвию, и металлический звон вытягивает темные воспоминания из глубин сознания.

Держа лезвие в правой руке, я приподнимаю подол платья к бедру, позволяя ткани собраться на уровне таза. На меня смотрит лоскутное полотно шрамов, словно линии и углы натальной карты. Они больше не красные и не воспаленные. Они улеглись в моей коже, став ее неотъемлемой частью. Мои короткие дни в Хэмптоне оставили мне это.

Я нахожу еще нетронутое место на внутренней стороне бедра и прижимаю лезвие к коже. Зрение обостряется, когда я сосредотачиваюсь на участке плоти, поддающейся под давлением. Когда кожа наконец поддается и разрывается, волна блаженства стремительно прокатывается по мне. Все те эмоции, которые я так долго запирала, пыталась рассортировать и разложить по удобным ячейкам, но которые в итоге бесконтрольно бушевали в моем нутре, вырываются наружу через этот крошечный разрез. Напряжение уходит с плеч, позвоночник расслабляется. Я закрываю глаза и веду лезвие к своему телу.

Кровь стекает по моему бедру, и кондиционированный воздух ласкает рану прохладным поцелуем. Я не чувствую боли. Только безмерное облегчение.

Наконец-то я тону в состоянии запретного облегчения, но края этого ощущения омрачает мысль о том, что скоро Андреас увидит мои шрамы.

Быть вынужденной выйти замуж за мужчину, который лгал мне все то время, что я его знала, и без того достаточно травматично, но осознавать, что он получит исключительный доступ к моим самым сокровенным, самым тайным сражениям, пока будет лишать меня девственности, — я даже не в силах это осмыслить.

И какой смысл вообще об этом беспокоиться? Он все равно увидит шрамы — выхода нет. Так почему бы не добавить еще один?

Возможно, в первую брачную ночь я смогу выиграть время, настаивая, чтобы в комнате было темно. Или надену что-то откровенное, но такое, что скроет меня, оставив ему лишь доступ к моей невинности. Но я не смогу скрывать от него свои шрамы вечно.

Однажды он их увидит.

Однажды он узнает, насколько я безобразна.

Однажды он пожалеет, что женился на мне.