Там, где кричат тихие сердца

Глава 33

Серафина

Гул самолета до сих пор звучит в моих ушах, когда мы подъезжаем к отелю. Персонал мгновенно подхватывает наши вещи, не дав мне даже поднять руку, а Андреас кивает консьержу так, словно бывал здесь уже десятки раз.

В номере мы почти не задерживаемся, лишь бросаем багаж и приводим себя в порядок. Пока Андреас говорит по телефону, я останавливаюсь у окна и любуюсь Монументом Вашингтона, виднеющимся вдали. Все это кажется нереальным, словно я шагнула внутрь политического сериала. И вдруг меня охватывает странное чувство: всего несколько месяцев назад я покидала Нью-Йорк всего однажды за двадцать лет, а теперь живу в штате, который люблю все больше с каждым осенним днем, и стою на расстоянии вытянутой руки от одного из самых узнаваемых символов мира.

Я слышу, как телефон Андреаса с щелчком закрывается, и в следующий миг его пальцы переплетаются с моими.

— Давай прогуляемся, — говорит он без лишних слов.

На улице свежо, осень кусает меня за щеки прохладным дыханием. Мы бредем к Национальной аллее, молча впитывая в себя виды, которые до этого я видела лишь на картинках. Вокруг много людей — туристы, студенты, семьи с детьми, торговец жареным миндалем у тележки, — и все же город кажется тихим, словно весь он принадлежит только нам.

Я чувствую волнение, прежде чем заговорить, но я хочу хотя бы немного приблизиться к пониманию своего мужа, и, судя по тому, как он непринужденно поздоровался с консьержем и уверенно повел меня к нашему номеру, я понимаю, что Вашингтон был или остается значимой частью его жизни.

— Ты, кажется, неплохо знаешь этот город. Ты бывал здесь раньше?

Мы проходим мимо садов Смитсоновского института, и он замедляет шаг. Его брови хмурятся так, будто он наконец признает неизбежное: если он хочет честный и верный брак, ему придется раскрыть часть своего прошлого.

— Да. Я бывал здесь. Много раз.

Я останавливаюсь и жду, пока он повернется ко мне.

— Я хочу знать, — шепчу я.

Его взгляд темнеет, челюсть напрягается.

— Что бы ты ни сказал, это не оттолкнет меня.

Он тяжело выдыхает.

— Ты не знаешь, каким было мое прошлое.

— Так расскажи.

Я замечаю, как его плечи напрягаются, когда он готовится заговорить.

— Единственные люди, которые действительно знают о моем прошлом, — это Эрроу и Виола. Особенно Эрроу, потому что он был рядом почти все это время, — говорит он, глядя поверх моей головы куда-то вдалеке.

Я улавливаю проблеск уязвимости под его привычной маской.

— Мы с Бенито… у нас было тяжелое прошлое. Мы выросли в Нью-Йорке. Наш отец был мелким, никчемным преступником. Он втягивал нас в свои жалкие сделки и облавы и считал, что, причиняя нам боль, становится сильнее. Особенно мне, потому что я был старшим.

Он замолкает, и хотя его голос отягощен болезненными воспоминаниями, это его правда, и в ней есть нечто по-своему прекрасное.

— Он не отличался умом. Его ослепляла жажда крови и тяга к насилию. А я… я не собирался довольствоваться крохами. Мне хотелось большего, хотелось оставить за собой настоящее наследие. Когда он позволял мне действовать самому, я делал все по своим правилам. И со временем его люди это заметили. Им по душе пришелся мой метод. Я не врывался в набитый склад, паля во все стороны и забирая в итоге пару ящиков с боеприпасами. Я выжидал, наблюдал за охраной, изучал их привычки и бил тогда, когда они оставались беззащитными. Никто не получал ран, а я уходил с целым чертовым магазином.

Я стараюсь скрыть потрясение. Андреас родился и вырос в преступном мире, но он мой муж, мужчина, к которому я проникаюсь все большим уважением с каждым днем.

— Почему ты ушел?

Он прикусывает губу, словно взвешивая каждое слово.

— Однажды отец, как обычно, собрал нас и озвучил план очередного налета, еще одного безрассудного рейда, который выдал бы нас, прежде чем мы успели бы серьезно поживиться. И тут несколько его людей посмотрели на меня. Спросили, как бы я сделал. Отец не произнес ни слова, но я понял в ту секунду, что я больше не инструмент в его арсенале — я угроза.

Мое сердце сжимается за него. Я буквально не могу представить, что он тогда пережил.

— Прошло несколько недель, и я почти не сомкнул глаз. Я знал, что он тянет время, усыпляет мою бдительность, чтобы нанести удар первым. Но я не стал ждать. Я опередил его.

Я резко втягиваю воздух, словно меня ударили.

— Он вытащил нож и уже готов был перерезать мне горло, если бы я не выбил его из руки и не вырубил его ударом. — Он вздыхает, задумчиво. — Я не смог его убить. Хотя к тому моменту на моих руках уже было достаточно крови, я понимал, что если заберу его жизнь, те немногие верные солдаты, что у него остались, пойдут за мной, а я не хотел проводить следующие годы, оглядываясь через плечо.

— И что ты сделал? — шепчу я.

— Я сбежал. Мне было четырнадцать.

Я крепче сжимаю его руку, пока мы идем мимо музеев.

— Четырнадцать, — шепчу я. — Такой юный. Как ты вообще смог выжить?

Он слабо улыбается, и на мгновение тяжесть исчезает с его лица.

— Я завел друзей. Прятался на автовокзалах, воровал еду. Однажды, когда я спал на скамейке, ко мне подошла женщина. Она держала приют для уличных детей, для сирот. Она приютила меня.

Мне кажется, что сердце разламывается пополам от его слов.

— Кто она?

— Ее звали Агнес. Она умерла несколько лет назад — рак легких. Она курила, как паровоз.

Он останавливается и теплым взглядом задерживается на моем лице.

— Она была первым человеком, который рассчитал мою натальную карту.

Я резко втягиваю воздух.

— Вот почему ты не удивился, когда я рассказывала о своем увлечении астрологией.

— Да, — улыбается он. — И знаешь, твои трактовки были пугающе похожи на ее. А она этим занималась десятилетиями.

— Ух ты, — отвечаю я, улыбаясь. — Мне приятно это слышать.

— В общем, именно там я встретил Эрроу… и Виолу.

Мои глаза расширяются.

— Эрроу и Виола тоже были бездомными?

Он кивает.

— Эрроу был. Его родители были наркоманами. Половину времени они даже не знали, кто он такой.

Мое сердце будто складывается внутрь себя. Я видела Эрроу всего несколько раз, но между ним и моим мужем существует нерушимая связь, которая только сейчас начинает обретать смысл. Я всегда догадывалась, что должны быть веские причины для той тени, которую Андреас и Эрроу носят при себе, словно броню, но услышать это прямо из уст Андреаса причиняет боль.

— А Виола?

— Она была подругой Агнес. Иногда помогала в приюте. Когда Агнес умерла, Виола устроилась работать в продуктовый магазин и ненавидела это. Так что, когда я купил свой первый дом, я предложил ей работать у меня, и с тех пор она всегда рядом.

Мое сердце теплеет от мысли о том, что Виола сопровождала Андреаса большую часть его взрослой жизни.

— Она хорошая женщина. Мне она нравится.

Андреас мягко смотрит на меня сверху вниз.

— Она тебя обожает, — говорит он, чуть приподняв бровь.

Я улыбаюсь.

— Думаю, это взаимно. — Потом мои брови хмурятся. — Где сейчас твой отец?

В его голосе нет ни капли эмоций.

— Мертв и зарыт в Бронксе. Несколько лет назад влип в бандитскую разборку с наркотиками, которая пошла наперекосяк. Вчера его имя звучало повсюду, потому что он обладал отвратительным талантом заставлять любого поверить в его ложь. А сегодня он уже в гробу. Тогда я ничего не почувствовал. И сейчас тоже ничего не чувствую.

Он останавливается и поворачивается, его глаза встречаются с моими.

— Знаешь, что странно? Я до сих пор вижу его, словно он витает в каждом углу, в каждой трещине, следит за мной. Я понимаю, что это невозможно, потому что он давно под землей, но время от времени я клянусь, что вижу его. Новак считает, что я до сих пор перевариваю травму, что это проявление посттравматического синдрома. А я думаю, что просто лишился того завершения, которое приходит, когда ты смотришь, как жизнь уходит из тела твоего врага.

От его слов по моему позвоночнику пробегает холодок. Как же трагично — нуждаться в том, чтобы увидеть смерть собственного отца, лишь для того чтобы продолжить жить дальше.

— У нас с Эрроу не оставалось иного выхода, кроме как пробивать самим себе дорогу и полагаться на собственную удачу. Мы научились стирать и восстанавливать смартфоны и компьютеры, продавали их на черном рынке. Мы быстро заработали большие деньги, и наши имена стали известны в некоторых элитных кругах.

Я слушаю его с чувством недоверия, потому что мир, в котором рос мой муж, был целой вселенной, отделенной от моего.

Его взгляд скользит по городскому пейзажу.

— Нас отправили сюда, в Вашингтон, чтобы встретиться с посредником, у которого оказались правительственные устройства, нуждавшиеся в очистке. Это была крупная сделка, и мы заработали миллионы. К тому же мы получили кучу информации о взятках и грязных сделках. Мы до сих пор используем это в своих интересах.

Так вот как все начиналось? Так вот как жизнь преступника становится чем-то, во что так легко втянуться?

— Теперь для тебя, наверное, это кажется нормальным, зарабатывать себе на жизнь таким образом? — спрашиваю я.

Он опускает взгляд обратно на меня.

— Это не просто заработок. Это образ жизни. Это то, кто я есть. Я родился в этом. У меня был не лучший учитель в лице отца, но я усвоил жесткие уроки, у меня есть чертовски умный партнер, и я охуенно хорош в том, что делаю. Думаю, это мое призвание. Я не могу представить себя в чем-то другом.

Мои мысли возвращаются к разговорам, свидетелем которых я была на приеме у мэра и на яхте Грейсона. Он прав. В этом он действительно хорош. Для него это так естественно, и, к своему удивлению, я нахожу это невероятно притягательным. Я всегда думала, что возненавижу все, что связано с этой жизнью, но это вовсе не черно-белая история. В том, как и почему люди делают то, что делают, сплетается столько нюансов и сложностей. И теперь я наконец вижу не только поверхностную аморальность преступного мира, но и людей за ней, их мотивы, их карты, которые они получили.

Он прижимает ладонь к моей щеке. На холодном воздухе она кажется раскаленной, как жгучий факел, и я таю в этом прикосновении.

— Для тебя именно в этом и заключался гостиничный бизнес? — В его глазах появляется печаль, и я знаю, что где-то глубоко внутри он недоволен той пустотой, которую, как ему кажется, она оставила в моей жизни.

Но и это тоже неожиданное открытие. Я не скучаю по ней. Совсем не так, как думала. И уж точно не думаю о ней сейчас. Сейчас я думаю о сиротах и брошенных детях, которые растут на улицах и входят в преступный мир, потому что у них нет ни поддержки, ни возможности заняться чем-то другим.

Я смотрю поверх его плеча на Монумент Вашингтона, и мои брови сдвигаются.

— Не знаю.

Я ощущаю, как его плечи поднимаются.

— Не знаешь? Я думал, это была твоя мечта.

— Я тоже так думала, — шепчу я. — Но теперь не уверена.

Его рука скользит вниз по моей руке, и он прижимает меня к своей груди.

Я много думала об этом в последние недели. Та жажда, которая, как я считала, останется со мной, исчезла. Будто ее и вовсе придумали с самого начала.

Размышления, к которым я пришла с помощью доктора Новака, показали, что я так вцепилась в идею гостиничного бизнеса, потому что видела в нем ключ к побегу от жизни, которой боялась, — жизни, которую я, как думала, ненавидела за то, что она забрала у меня маму. Но теперь я начинаю понимать: дело не в самой жизни, а в Маркези.

Надо мной вибрирует голос Андреаса.

— Прости, что я сделал это с тобой. Просто…

Мое ухо прижато к его груди, одна половина меня слушает стук его сердца, а другая тянется услышать окончание этой фразы.

— Просто что?

Проходит несколько ударов сердца, прежде чем он отвечает.

— Я нуждался в тебе.

Мое сердце гулко бьется.

— В каждой частичке тебя.

Я обвиваю его руками и прижимаюсь крепче.

— И я говорю не только о твоем теле. Мне нужен был твой разум, твое внимание, твоя поддержка, твое сердце. Все.

Я поднимаю лицо и целую его в грудь. Возможно, все это уже принадлежит ему.

Он отпускает мое тело, берет мое лицо в ладони и целует меня так глубоко, что у меня подкашиваются ноги. Поцелуй такой, что земля уходит из-под моих ног. Люди, проходящие мимо, шум машин — все исчезает, потому что вся моя сущность сосредоточена на ощущении губ этого опасного, но уязвимого мужчины.

И я влюбляюсь еще чуть сильнее.

Мы возвращаемся в отель как раз к наступлению сумерек. Температура на улице упала, но под одеждой я буквально пылаю. Мое влечение к мужу и жажда обладать всеми его сторонами лишь усилились после того, как я узнала его правду. На самом деле это быстро превращается в одержимость.

Пока он выходит из люкса, чтобы позвонить, я запираюсь в ванной и переодеваюсь в самое откровенное белье, какое только смогла найти. Я заказала его в интернете, потому что никак не смогла бы купить такой комплект, когда рядом были Виола и двое людей моего мужа.

Бюстгальтер едва ли закрывает половину груди, соски выглядывают поверх тончайшего розового кружева. Лямки сотканы в виде шелковых виноградных лоз, а чашечки тщательно отделаны крошечными пико. Трусики и вправду минимальны, их края изящно волнистые и подчеркивают форму, делая мои ноги чуть длиннее.

Когда я распускаю волосы, позволяя им падать на плечи, отражение в зеркале кажется откровенно скандальным.

Я слышу, как закрывается дверь гостиничного номера, и сердце бешено ускоряется от нервного трепета. Открыв дверь ванной, я вижу его в дверях спальни, он все еще в пальто.

Мы застываем, глядя друг на друга. Мои босые ступни дрожат на мягком ковре. Его челюсть медленно напрягается, пока взгляд терзает каждую линию моего тела.

— На кровать.

То, как он рычит эти слова, заставляет меня дрожать от нервного возбуждения. Неужели я зашла слишком далеко? Я знала, что это белье способно его разжечь, но то, что вспыхнет ярость, даже не приходило в голову.

Я быстро подхожу к кровати, забираюсь на нее и устраиваюсь посередине, обхватив себя руками, внезапно испуганная тем, что я успела спровоцировать.

Я не могу отвести взгляд, пока он срывает с себя пальто и решительным шагом пересекает комнату, словно готов перерезать кому-то горло. Он взбирается на кровать, резким движением убирает мои руки с бедер, затем обхватывает меня за талию и тащит к изголовью кровати. Делает он это так легко, что я на мгновение сомневаюсь, происходит ли все это на самом деле.

Его спина с грохотом ударяется о спинку кровати, и он резко перетаскивает меня на свои колени, усаживая лицом к себе, затем поднимает руки и накрывает ладонями мою грудь, в глазах сверкает безумный огонь.

Его голос звучит хрипло, будто галька скребется по песку:

— Я не знаю, из чего ты сделана, но это пиздец вызывает зависимость.

Потом он засовывает толстый палец под край моего бюстгальтера и стягивает его вниз, пока грудь не выскальзывает наружу, упруго поднимаясь. С глубоким стоном он наклоняется вперед и захватывает сосок своим горячим ртом.

Ощущение — как освобождение из другого мира. Я вцепляюсь в его волосы и вскрикиваю его имя, вызывая из его горла новый стон. Его ладонь продолжает мять мою вторую грудь, в то время как первую он пожирает губами, предаваясь ей, словно голодный, обезумевший зверь.

Моя киска пульсирует, умоляя о разрядке. Не задумываясь, я засовываю руку в трусики и начинаю тереть себя, выдыхая длинный стон.

Он отпускает мою грудь с влажным звуком и устремляет взгляд на пространство между моих бедер. Я замираю, чувствуя внезапную неловкость.

— Не вздумай останавливаться, — его голос срывается в хрип. — Я хочу смотреть.

Сердце подпрыгивает к самому горлу, но желание увидеть еще раз то выражение на его лице пересиливает мое смущение, и я вновь провожу пальцами по своей влажной щели.

Его член стремительно наливается подо мной, приподнимая меня выше, выгибая мой таз и открывая ему лучший обзор.

— Выбирай, — прорыкивает он.

Черт. Я забыла о своих шрамах.

— Этот, — выдыхаю я. Легко касаюсь одного из немногих оставшихся шрамов на верхней части бедра и снова возвращаю пальцы к клитору. Координация дается с трудом, но ему, похоже, плевать, и мне тоже, потому что ощущение чертовски прекрасное.

— Кончи для меня, — протягивает он, слова тянутся, пропитанные похотью. — Я хочу увидеть, как ты стекаешь на свои пальцы.

О, блять. Он может быть немногословен, но каждое его слово обрушивается на меня, как удар.

— Ты такая мокрая, детка. Разотри это по клитору. Я хочу видеть, как ты это делаешь.

Я делаю так, как он велит. Я уже зависима от этого выражения на его лице, словно он не верит собственным глазам.

— Это засчитается? — выдыхаю я.

Он проводит тыльной стороной ладони по губам.

— О да.

Слава богу. Я не уверена, сколько еще смогу ждать, прежде чем он даст мне себя всего. Эта мысль наполняет меня сладким, щекочущим нервным напряжением.

— Ты вся набухшая. Посмотри на себя.

Я опускаю взгляд и едва не теряю сознание от картины: вся ладонь блестит от моей смазки, а моя щелочка распухла и горит красным.

— Не отводи глаз, — приказывает он. — Прижми кончики пальцев к клитору, вот так.

Он ловко направляет мои пальцы, заставляя их рисовать тугие круги вокруг набухшего бугорка.

— Смотри на себя, малышка. Смотри, как ты кончаешь.

О, Боже. Его слова кружат голову… или это кровь стремительно бьет в пульсирующие нервы между моих ног.

— Еще сильнее, детка. Это пиздец как горячо. У тебя получится.

Я извиваюсь на его бедрах, а он даже не касается меня. Это я сама свожу себя с ума, а он наслаждается каждым мигом зрелища.

— Заставь этот охуенно красивый клитор кончить для меня.

Ослепительный жар обрушивается на мой позвоночник, и я вскрикиваю. Пальцы срываются под натиском оргазма. Я чувствую, как его руки резко подхватывают меня под мышки и поднимают в воздух. Его рот накрывает мою киску, и новая, жесткая, безжалостная волна конвульсий прорывается сквозь кровь, разрывая меня изнутри. Я хватаюсь за его волосы и рыдаю, пока он яростно лижет и сосет, вытаскивая из меня оргазм за оргазмом.

Когда я буквально больше не могу кончать, он опускает меня на свою грудь и гладит по спине, пока мои слезы не иссякают.

— Сера? — шепчет он хриплым горлом.

Я не отрываю лица от его груди.

— М-м.

— Это было просто охуенно.

У меня нет сил ответить, нет даже сил поднять голову.

— Давай я уложу тебя.

Он откидывает простыни и укладывает меня под одеяло так легко, будто я невесомая.

— Я скоро вернусь.

Я нахожу силы и приподнимаюсь.

— Куда ты?

Я прекрасно знаю, куда. Он идет в ванную, как всегда после того, как доводит меня до оргазма. И я хочу узнать, почему.

Он стоит у края кровати, рубашка наполовину разорвана, брюки помяты, но все еще на нем. Его губы приподнимаются в усмешке.

— В ванную. Мне нужно немного уединения.

— Ты собираешься подрочить? — Эти слова срываются с моих губ впервые, и они обжигают. Грязные. Возбуждающие. Я смотрю на него, не веря себе: как я могу все еще гореть?

Он прячет руки в карманы, и от этого его огромный стояк проступает еще заметнее.

— Конечно, малышка. Я и шагу ступить не смогу, пока не сброшу этот стояк.

— Не уходи, — выдыхаю я. — Я тоже хочу посмотреть.

Его брови сводятся.

— Ты хочешь смотреть, как я дрочу?

Я с нетерпением киваю.

Не отрывая от меня взгляда, он вытаскивает руки из карманов, расстегивает брюки и сбрасывает их. Когда боксеры следом падают на пол, я робко опускаю взгляд на его член и с трудом сглатываю. Он стоит прямо, кожа натянута, оттенок темно-розовый.

Он снова забирается на кровать и откидывается на подушки. Потом указывает на место чуть ниже, и я пересаживаюсь туда, куда он указал. Я встаю на колени и жду.

Его взгляд прикован к моим глазам, пока он обхватывает рукой свой член, но я не могу удержаться и смотрю вниз, следя за движением его ладони. Движения жесткие, твердые и безжалостные, словно он наказывает себя за то, что завелся.

Его грудь быстро поднимается и опускается, дыхание становится все чаще. Но взгляд по-прежнему не отрывается от моего лица.

— Продолжай смотреть на мой член так, и я кончу через несколько секунд.

Я подчиняюсь. Когда на кончике появляется блестящая жемчужина, что-то врожденное толкает меня вперед, на руки и колени, к его напряженным бедрам, и прежде чем он успевает остановить меня, я высовываю язык и слизываю ее, втягивая жидкость в рот.

Солоноватый вкус ошеломляет меня, но еще сильнее — бешеная ярость, спрятанная в напряженной линии его челюсти. Его свободная рука упирается мне в грудь, удерживая на расстоянии, и он дрочит еще яростнее, с такой силой, будто изводит сам себя. Я опускаюсь на его бедра и жадно смотрю, как его член наливается, утолщается, вытягивается.

Его ноздри раздуваются, дыхание становится короче, и из груди поднимается низкий рык. Потом его яйца напрягаются, и белая сперма выстреливает из головки на живот. Он замирает, сжимая рукой свой ствол до побелевших костяшек, а его взгляд затуманивается, пока он смотрит на меня, а я — на него, в тот миг, когда он кончает.

Его грудь тяжело вздымается в рваном дыхании, почти совпадая с моим. Это было самое горячее зрелище, что я когда-либо видела. Я протягиваю руку и, прежде чем его реакция успевает сработать, зачерпываю пальцем его сперму и облизываю кончик. Солоноватый вкус взрывает мои вкусовые рецепторы и наполняет рот слюной.

Из его глаз брызжет ярость, и я не понимаю, почему он так борется со мной. Но потом я опускаю взгляд. Он все еще стоит. Даже сильнее, чем прежде, если такое возможно.

— Иди в ванную и запри дверь, — произносит он таким низким, потусторонним голосом, что я на миг думаю, будто в комнате есть кто-то еще.

— Чт…?

— ИДИ! — рычит он.

Я в панике отползаю назад, скатываюсь с кровати и бросаюсь в ванную, захлопываю дверь и щелкаю замком. Я стою, уставившись на ручку, дрожа от непонимания. Я слышу, как он двигается по комнате, и время от времени хлопает дверями, подтверждая, что он все еще в люксе. И несмотря на то, что часть моего мужа меня пугает, я до такой степени пропитана желанием к этому мужчине, что он мог бы убить меня оргазмом, и я умерла бы счастливой.