Взломай моё сердце, Уолтер

Глава 18

Эллисон Ведсон

Когда её голос раздался в раздевалке, я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Писклявый смех Миранды пробирал до костей, а слова, произнесённые так громко, словно были специально рассчитаны на то, чтобы ударить больнее, эхом разнеслись по комнате.

— Эй, Ведсон, — выкрикнула она с ухмылкой, скрестив руки на груди. — Классные сиськи, хоть и маленькие.

На секунду время словно замерло. Мне показалось, что стены раздевалки сдвинулись ближе, сужая пространство до удушающего маленького квадрата. Хохот заполнил всё вокруг, разлетаясь по помещению, будто стайка ворон каркает надо мной. Я быстро оглянулась, пытаясь понять, что происходит. Откуда взялись все эти лица, обернувшиеся ко мне с насмешливыми улыбками и оценивающими взглядами?

Что она имела в виду? Я не могла вспомнить ни одной ситуации, в которой подобное могло бы стать поводом для шуток. Я никому не отправляла свои фотографии, никогда не выставляла ничего личного на показ. Ком отвращения и страха подступил к горлу, заставляя голос дрожать, но я не позволила этому выдать мои чувства.

Я повернулась к Миранде, стараясь выглядеть уверенной, хотя внутри всё горело от стыда и злости. Я старалась, чтобы мой голос прозвучал спокойно и сдержанно, как холодное лезвие.

— Зато у меня они хотя бы не обвисли в двадцать лет, — парировала я, встречая её взгляд. — Всем, кому ты даёшь, они нравятся?

Лицо Миранды побледнело, но тут же вспыхнуло яростью, и она шагнула ко мне, поджав губы. Её глаза сверкали злобой, а на щеках проступил румянец, как у капризного ребёнка, не получившего свою игрушку.

— Ты меня шлюхой назвала?! — её голос был тонким, пронзительным, а вокруг неё уже столпилась её свита, готовая в любой момент подхватить и поддержать её нападение.

Я вздёрнула подбородок, не отводя взгляда, стараясь удержать спокойствие, хотя каждая клеточка моего тела ощущала напряжение, как перед прыжком в холодную воду.

— А ты разве не шлюха? — я намеренно произнесла это спокойно, тихо, словно между делом. — Ты спишь с каждым вторым в этом университете.

Миранда застыла, и на мгновение мне показалось, что я вижу в её глазах растерянность, но она тут же сменилась её злобной усмешкой, с которой она двинулась ко мне ближе, но я не собиралась отходить назад.

Она бросилась ко мне с такой яростью, что в её глазах на мгновение вспыхнули красные огоньки, и я успела лишь инстинктивно вскинуть руку, чтобы отразить удар. Её ладонь с силой отразилась о мою, но я ловко блокировала её движение, уверенно схватив за запястье и разворачивая её тело так, чтобы она потеряла равновесие.

Схватив девушку за волосы, я потянула вниз, заставляя её согнуться и оказаться на коленях прямо передо мной. Её волосы были мягкими, но я крепко удерживала хватку, чувствуя, как её дыхание стало прерывистым, а тело дрожало от унижения и злости. Вокруг нас стояла тишина, наполненная лишь тяжёлым дыханием и шорохом одежды.

Я наклонилась ближе, чувствуя, как её щека горит от стыда, а волосы девушки щекочут моё лицо. Я прошептала тихо, но с намеренной жесткостью, так, чтобы только она могла услышать, и чтобы каждое моё слово остро впивалось в её сознание:

— Вот так ты выглядишь гораздо более естественно, — голос был едва слышным, холодным. — Может, это и есть твоё место?

Она хотела что-то возразить, но я перебила однокурсницу.

— Или ты сейчас стираешь эти нелепые фотки, или я превращу остаток твоей учебы в ад, выбирай, — процедила я сквозь зубы, заставляя каждое слово звучать так, будто это был приговор.

Внутри меня бурлила злость и удовлетворение.

Она была мне противна, как привкус гнили, который не удается выветрить. С первого курса мы возненавидели друг друга. Её уверенность всегда шла рука об руку с наглостью, а теперь я была готова расплатиться с ней за все её злые выходки.

— Ты об этом ещё пожалеешь, Ведсон, — злобно прошипела Миранда, и я почувствовала, как её ненависть обрушилась на меня, как холодная волна.

В ответ я только усмехнулась, это было больше, чем просто смех; это была торжествующая уверенность, исходившая из самого сердца.

— Не я стою на коленях, — произнесла я, укоряя её и одновременно ставя на место.

Мои слова были спокойны, но полны силы, которая могла бы сжать её гордость в кулак.

— Извинись, сотри фото, и можешь быть свободна.

Миранда замерла, в её глазах мелькнуло замешательство, но тут же его сменила злоба. Я видела, как она собирается с силами, как будто искала способ вырваться из этой ситуации, но я не собиралась отпускать её так легко.

На долю секунды Миранда замялась, её уверенность затрепетала, как уязвимая бабочка в руках. Я почувствовала это мгновение — осознание того, что она не знает, как реагировать, когда всё вышло из-под её контроля. Но это ощущение длилось всего секунду, прежде чем я вспомнила, что на самом деле у меня в руках — не просто волосы, а её гордость и самоуважение.

Я резко оттянула её волосы, и она снова запищала, как какая-то крыса, пойманная в ловушку. Это звук был унизительным, и мне стало легче. Я ощутила, как во мне поднимается волна удовлетворения.

Её лицо скривилось от боли, и я увидела, как глаза наполнились слезами, но в них тоже читалось что-то другое — ярость, страх, унижение. Это было так сладко, так необходимо!

— Извини, — тихо проговорила Миранда, её голос был таким хрупким, что я почти не уловила его. Я прищурила глаза, ожидая, что это просто очередная уловка, попытка сбежать.

— Никто не слышит тебя, — ответила я с лёгкой насмешкой, ощущая, как уверенность постепенно возвращается ко мне.

В её голосе не было искренности, лишь страх и желание уйти от ответа. Я знала, что она не чувствует себя виноватой; для неё это всего лишь игра, где она манипулирует другими, чтобы получить желаемое.

Но затем она неожиданно собрала волю в кулак и громко произнесла:

— Эллисон, извини меня за мой поступок.

Звук её голоса заполнил раздевалку, а все взгляды переключились на нас, создавая атмосферу напряжения, как будто воздух стал слишком плотным.

Я в недоумении смотрела на неё, ожидая продолжения, но тут же уловила, как её глаза блеснули с хитрой искоркой. Она не собиралась просто так уходить.

— Но я бы посоветовала присмотреться к твоей подружке, — добавила она, и в её голосе снова зазвучали насмешка и злоба.

У меня закипела кровь, как будто все внутренние механизмы начали работать на полную мощность. Я осознала, что её слова были последним ударом, предназначенным, чтобы вновь расшатать мою уверенность. Она пыталась подорвать мой мир, задеть не только меня, но и мою дружбу с Кейтлин.

Я не могла позволить ей говорить так. Моя подруга была не просто частью моего мира; она была той, кто всегда поддерживал меня. Я вспомнила все те моменты, когда Кейтлин стояла рядом, смеясь или успокаивая меня, когда всё казалось безнадёжным. Я знала, что она не такая, как Миранда.

Взгляды остальных девушек начали медленно скользить от нас, понимая, что эта игра достигла своего пика. Я почувствовала, как гнев и страх начали уступать место решимости. Я не могла позволить Миранде продолжать унижать меня и тех, кто мне дорог.

Подняв Миранду с колен за волосы, я увидела первый попавшийся шкафчик. Взяв ее за голову, впечатала однокурсницу в дверцу. Я услышала хруст и заметила кровь — возможно, я сломала ей нос. Ну и пусть.

Отпустив её, я почувствовала, как напряжение покинуло моё тело, и в то же мгновение она рванула прочь, рыдая и хватаясь за своих подружек, словно те были спасательными кругами в море её унижения. Я наблюдала, как они быстро уносятся, их высокие каблуки стучат по полу, оставляя за собой лишь шлейф злости и недовольства. Смешанные чувства захлестнули меня: с одной стороны, я испытывала облегчение, но с другой, понимала, что этот конфликт не просто закончился — он только начался.

Теперь на меня никто не косо не смотрел, и атмосфера в раздевалке изменилась. Говорящие шёпотом однокурсники замерли, а затем начали переглядываться, обмениваться мнениями о том, как я «поставила Миранду на место». Улыбки появлялись на лицах, где раньше читалась лишь холодность. Я ощущала, как внутри меня расцветает уверенность, как если бы я наконец-то освободилась от оков, которые сжимали моё сердце. Слышала, как обсуждают меня: «Она действительно крутая», «Кто бы мог подумать, что она так даст отпор Миранде».

Я быстро сложила свою сумку и направилась к парковке, где стоял мой красавец.

Я нашел всю нужную мне информацию через Уолта и привел Гроссмана в комнату, где царила тревожная тишина, лишь нарушаемая его прерывистым дыханием и шуршанием верёвок, которыми он был связан на стуле. Свет был приглушённым, его источники скрывались за массивными шторами, создавая мрачную атмосферу, будто здесь, в этой квартире, время остановилось. Именно этого я хотел — больше времени, чтобы он познал все, что я ему приготовил. Он начал оглядываться по сторонам, его лицо было перекошено страхом и замешательством. Мужчина не понимал, где находится, и как сюда попал.

Я стоял прямо перед ним. В моих глазах не было ни капли сожаления или сомнений, только ледяное спокойствие и решимость. Весь этот план был для меня личным, чем-то, что нельзя было отложить или доверить кому-то другому.

Нашёл этого человека, выследил его, и теперь здесь — в этой комнате, где не было ни одного свидетеля, кроме нас двоих, ведь я собирался разобраться с ним.

— Знаешь, почему ты здесь? — я заговорил холодно, мой голос прозвучал как эхо в этой комнате, проникший прямо в душу испуганного мужчины.

Преподаватель, если его можно так назвать, сглотнул, отчётливо понимая, что отговорки или уговоры не помогут ему. Гроссман пробормотал что-то невнятное, попытался как-то оправдаться, но слова не имели значения — в этом помещении был только один судья.

Я медленно подошёл ближе, мой взгляд был решительным, бесстрастным. Только ярость и гнев. Словно я смотрел на что-то грязное, отвратительное.

— Ты думал, что твои действия останутся безнаказанными? — продолжил я.

Мой голос был полон угрозы.

— Что ты можешь просто использовать свою власть, своё положение и никто ничего не узнает?

Мужчина зажмурился, его тело сжалось от страха, когда я резко схватил его за воротник, приподняв с места. Каждое мое слово было пропитано злостью:

— Ты смеялся в лицо тому, кто нуждался в помощи, издевался над теми, кто тебе доверял. Но больше ты не сможешь причинять боль. Не сможешь навредить никому, а особенно ей, — напоминал я ему его же поступки.

Тишина вновь воцарилась, но на этот раз она была ещё более гнетущей. Я знал — этот человек уже осознал, что нет выхода.

Я медленно разорвал рубашку Гроссмана, ткань с треском уступала под моими пальцами, открывая бледную кожу, покрытую потом. Сердце билось слишком громко, гулким эхом отдаваясь в ушах. Я сжал нож в руке, его холодная сталь словно тянула меня, манила ощутить её в деле.

Пальцы дрогнули, когда я поднес лезвие к его телу. Небольшое колебание — лишь мгновение слабости, не более. Затем резкий, твёрдый, безжалостный рывок, и лезвие разорвало гладкую поверхность кожи, оставив за собой тонкий, алый след.

Крик прорезал воздух, отчаянный, в нем был страх и боль, почти осязаемые, как тяжелое облако, которое вот-вот обрушится. Но я знал, что его вопль растворится в этом месте, как капля в океане — поглотится пустотой и никогда не найдет выхода. Здесь, в этом замкнутом пространстве, его голос не имел значения, он не долетит до чужих ушей.

Когда я наконец добралась до дома, чувство усталости накрыло меня, как тяжелое одеяло, забирая последние остатки энергии. Каждый шаг по знакомым ступеням давался с трудом, будто ноги были налиты свинцом.

Открыв дверь, я на мгновение замерла в прихожей, прислушиваясь к звукам.

Я тихо, почти бесшумно сняла обувь, стараясь не выдать свое присутствие. Скользнула вдоль стены, как тень, минуя гостиную и поднимаясь на второй этаж.

Открыла дверь своей комнаты и, проскользнув внутрь, тихо закрыла её за собой, словно боясь, что любое резкое движение нарушит это хрупкое, едва уловимое спокойствие.

Комната встретила меня знакомым полумраком, в котором таился уют. Я облокотилась на дверь, закрыв глаза, и позволила тишине окутать меня, словно она была спасительным покровом, защищавшим от всего, что происходило снаружи.

— Эллисон Амалия Ведсон, быстро зайди ко мне в кабинет, — отец был злой. Что я уже натворила?

Я знала, что сейчас не время добавлять масла в огонь. Лучше было не злить его еще больше. Сделав глубокий вдох, я пошла к кабинету, стараясь скрыть дрожь в шагах. Коридор казался длиннее обычного, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом в пустоте.

Когда я подошла к массивной двери, запах сигар уже чувствовался в воздухе — тяжёлый, горьковатый, он въелся в стены, как его непреклонность и упрямство. Я на мгновение задержалась перед дверью, собираясь с мыслями. Тихо толкнула её и, едва прикрыв за собой, ощутила холодный взгляд, сразу поймавший меня в свои сети.

Внутри кабинет выглядел, как всегда, будто демонстрируя его силу и достижения. Стены были усыпаны рамками с наградами и дипломами, их позолоченные края блестели в тусклом свете настольной лампы. Книжные шкафы с высокими полками, заполненные рядами пыльных томов, словно молча осуждали меня. Посередине комнаты возвышался массивный дубовый стол, его поверхность была усеяна бумагами и старыми фотографиями, а на одном из краёв стояла полупустая бутылка виски.

Запах сигар, пропитавший воздух, бил в ноздри, вызывая легкое головокружение. Отец всегда курил одну за другой, будто прятался за клубами дыма, закрываясь от мира, который казался ему неумолимо глупым и недостойным. Я шагнула к его столу, чувствуя, как его глаза смотрят на меня с тем самым выражением, которое я ненавидела — смесью раздражения и какого-то скрытого разочарования, как будто я вновь нарушила его устоявшийся порядок.

— Что случилось, папуль? — проворковала я с нарочитой нежностью, едва скрывая раздражение. В ответ его лицо сразу же побагровело, глаза свернулись в узкие щели.

— Ты меня решила опозорить?! — голос отца резал воздух, как нож, вибрацией отдаваясь в стенах. Его крик был как удар в грудь, от которого перехватило дыхание.

— Что я уже сделала?! — не сдержавшись, прикрикнула в ответ.

В груди всё кипело, словно готовое вырваться наружу.

— Не смей повышать на меня голос! — он заорал ещё громче, его слова, казалось, пропитаны яростью и горечью. — Я тебе многое позволял, но это уже переходит все границы! Сначала вечеринка в каком-то клубе, где ты чуть ли не голая танцуешь с каким-то парнем, потом твои фотографии обнаженные по всему интернету ходят… — он говорил всё быстрее, почти захлёбываясь в своей ярости.

Я хотела что-то сказать, что-то объяснить, но его слова били по ушам, не давали вставить и слова.

— Но фотки не мои! — попыталась я объяснить, уже на грани, но он тут же прервал меня, словно меня вовсе не существовало.

— Мне плевать! Не перебивай, когда я с тобой разговариваю! — глаза его метали молнии, голос был натянут, как струна, готовая лопнуть. — И это ещё не всё! Теперь ты избила девушку прямо в университете и заставила извиняться! — он подскочил ко мне, и прежде чем я успела осознать, его рука обрушилась на мою щёку, оставив на ней пылающий отпечаток.

Удар был резким и неожиданным, как холодный душ, от которого защипало глаза.

Слёзы боли и обиды подступили к глазам, я закусила губу, чтобы не дать им волю. Но потом он сказал то, что принесло невыносимую боль.

— Твоя мать была бы разочарована в тебе! — слова ударили в самую глубину, оставив невидимую рану.

— Не смей говорить о ней! — закричала я, голос задрожал, но в нём звучала ярость.

Я держала руку на пылающей щеке, ощущая, как сердце колотится где-то в горле.

— Она бы как раз поддержала меня! — я посмотрела ему в глаза, пытаясь найти там хоть каплю понимания, но видела только холод и безжалостную злость.

Его взгляд прожигал меня насквозь, словно пламя, и мне хотелось исчезнуть, раствориться в этой комнате, стать невидимой. Внутри всё сжалось от боли, не давая дышать. Я чувствовала, как он смотрит на меня — так, будто я что-то ничтожное, ненужное, словно бездомный щенок, который впустую ищет тепло и приют, или провинившийся котёнок, забившийся в угол, чтобы избежать наказания.

В его глазах была смесь осуждения, гнева и жалости, которая ранила больнее всяких слов. Он смотрел так, будто я больше не была его дочерью, а просто ошибкой, чем-то, что нужно исправить или скрыть от посторонних глаз.

Я почувствовала, как щеки начинают гореть, не от его удара, а от этого ледяного презрения, которое казалось проникало прямо в душу.

— В субботу ты открываешь моё мероприятие, не опозорь меня хоть там, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе звучала злоба, завуалированная под холодное спокойствие. — Дресс-код бежевый и чёрный. Не вздумай отступить от него, — закончил отец, резко оборвав разговор, будто поставил точку, которую я не имела права оспаривать.

Но внутри всё вспыхнуло, словно кто-то поджёг фитиль. Я подняла подбородок, сжав кулаки, и отчётливо, почти вызывающе произнесла:

— Нет. Я буду в красном платье в пол.

Его взгляд стал ледяным, и я видела, как что-то зажглось в глубине его тёмных глаз — злость, раздражение, почти ненависть.

— Я уже сказал, какие цвета, — его голос был стальным.

Он произнёс это так, словно мои слова ничего не значили.

— Либо я приду в красном, либо совсем голой, — сказала я, и в моём голосе прозвучало больше вызова, чем я планировала.

Сердце застучало сильнее, и я почувствовала, как пальцы немного дрожат.

Он подошёл ко мне резко, шаг его был тяжёлым и уверенным, как у хищника, который готовится к броску. Он схватил меня за запястья, сжав их так, что стало больно, и в следующую секунду я ощутила резкий удар чем-то тонким и гибким по коже. Это было, как вспышка — мгновенная, но острая боль, от которой я взвизгнула. Слёзы мгновенно подступили к глазам, застилая все вокруг, и я инстинктивно попыталась вырваться, но он держал мои руки крепко.

— Только попробуй так прийти, — прошипел он, будто змея, яд его слов проникал глубоко, оставляя болезненный след.

Он отпустил мои руки, и я почувствовала, как кожа на запястьях горит, пульсирует от боли и унижения.

— А теперь, свободна, — его голос звучал так, будто я была не более чем помехой, неприятным делом, которое он решил в очередной раз.

Я стояла неподвижно, ощущая, как слёзы катятся по щекам, но это не были слёзы страха — это была ярость, закипающая внутри, как бурлящий вулкан, готовый вот-вот взорваться.

Выбежав из его кабинета, я захлопнула дверь своей комнаты так, что по стенам прокатилось глухое эхо. Всё внутри дрожало от эмоций, а ноги вдруг ослабли. Я опустилась на корточки, прислонившись спиной к двери, будто пытаясь заслониться от всего, что только что произошло. Горячие слёзы хлынули, как прорвавшаяся плотина, и я уже не пыталась их сдержать. Редко когда плакала из-за него, почти никогда. Но сейчас… Все его слова, удары, этот бесконечный холод, который струился в каждом его взгляде, довели до предела.

«Зачем он сказал про маму?» — мысль металась в голове, как птица, бьющаяся о стекло. Он знал, как сильно я скучаю по ней, знал, как мы были близки. Это была моя рана, которая не заживала, и он ударил по ней самым жестоким образом. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, пока внутри всё кипело от боли и ненависти.

«Стоя рядом с Адамом, я ощущала, как земля под ногами словно уходит в бесконечность. Холодный ветер дул мне в лицо, и казалось, что он проносит с собой все мои воспоминания о маме. Я не могла поверить, что это происходит на самом деле. Моя мама… Она была таким светом в моей жизни, а теперь этот свет погас, оставив только тьму, с которой мне предстоит научиться жить.

Вокруг стояли люди, многих из которых я не знала. Их лица были затянуты в печаль, но для меня это не имело значения. Я смотрела только на один могильный холм, на ту огромную могилку. Мама всегда была рядом — она была моей поддержкой, моим другом и вдохновением. С ней я делилась всеми своими секретами, страхами, радостями и мечтами. Теперь же я чувствовала, как эти мечты уходят вместе с ней.

Мой брат стоял рядом, его лицо тоже искажено горем. Ему двадцать два, и он всегда был для меня опорой, защитником. Но сегодня он выглядел потерянным, как будто и сам не знал, как справиться с этой утратой. Как я буду жить без мамы? Как мне сказать ему, что я боюсь?

Капли дождя начали падать с серого неба, как будто сама природа плакала вместе с нами. Я подняла голову, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно текли по щекам, смешиваясь с дождем. Вся жизнь, вся моя радость казалась утраченной, и я не знала, как найти себе место в этом мире, где её больше не будет.

Я вспомнила, как мы с мамой смеялись, готовили вместе на кухне, обсуждали мои подростковые проблемы. Как она обнимала меня перед сном, шепча, что всё будет хорошо. Мне так не хватало её теплоты и заботы. Я чувствовала, как сердце сжимается от боли, и в голове снова и снова прокручивались все эти моменты, как старая, заедающая пластинка.

Когда священник начал говорить свои слова утешения, я не слышала их. Я только смотрела на землю, где была закопана моя мама, и думала о том, как мне трудно было её отпустить. Я хотела закричать, но вместо этого просто стояла, как вкопанная. И в тот момент я поняла, что этот момент — это не просто потеря, это как утрата частички самой себя.

Я взяла за руку своего брата, пытаясь найти утешение в его присутствии. Его рука была такой же тёплой, как и всегда, но сейчас в ней я чувствовала лишь горечь. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах ту же боль, что и в своих. Вместе мы были потеряны в этом мире, который теперь казался таким пустым.»

«Ненавижу… ненавижу… ненавижу!» — слова эхом разносились в моей голове. Мне было больно от этой ненависти, но ещё больнее было от усталости — я устала быть его марионеткой, которую он дёргает за ниточки, направляет, контролирует каждое моё движение. Я устала от постоянного ощущения, что никогда не буду достаточно хорошей для него, устала от упрёков и замечаний, от его вечного желания изменить меня под свои стандарты. Как мне не хватает мамы.

Не раздумывая, я схватила телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала номер, но это было единственное, что могло сейчас помочь. Единственный человек, который давал мне ощущение свободы своим простым присутствием. Я едва успела нажать кнопку вызова, как услышала его голос — он ответил почти сразу.

— Эллисон? — удивлённый голос мужчины из динамика был как свежий воздух после долгого пребывания в душном помещении.

Я была готова к тому, что он мог не понять, не осознать, что именно сейчас мне необходимо.

— Пожалуйста…, — сквозь слёзы я с трудом произнесла, чувствуя, как каждое слово даётся с усилием. — Забери меня отсюда. Хотя бы на день или ночь, забери. Я устала от него и его приказов, — я словно открыла шлюзы, и слова вырывались из меня, сливаясь с потоками слёз, которые накатывали на щеки.

Каждое «забери» было наполнено отчаянием, как крик о помощи, который никогда не сможет быть услышан в моём доме.

— Хорошо, лисичка, — его голос стал мягче, но в нём слышалась тревога. — Откуда тебя забрать? — Уолтер, казалось, всё же испугался.

Я понимала, что он не ожидал моего звонка, но в этом голосе была и надежда, и желание помочь.

— Дом…, — произнесла я, и в этот момент в груди началось что-то ужасное.

Мои мысли закружились, как в водовороте, и я почувствовала, как накатывает паническая атака.

— Из моего дома… — эти слова едва успели сорваться с губ, и я почувствовала, как руки начинают дрожать.

В голове метались образы: холодный взгляд отца, его гневные слова, недовольство, которое словно повисло в воздухе, и этот подавляющий страх, который не отпускал. Я попыталась взять себя в руки, но комок в горле не давал дышать. Все мысли, вся моя реальность сжималась, превращаясь в тугую спираль.