Взломай моё сердце, Уолтер

Глава 7

Эллисон Ведсон

Я подошла к двери, у которой ждал Адам. Он обернулся и улыбнулся мне. Эта улыбка могла растопить любые тревоги. Он всегда был тем, кто вносил свет в мой день, и сейчас, когда я смотрела на него, понимала, что готова к этому приключению. Мы вышли из дома, и свежий воздух обнял нас, как будто подмигивая, подсказывая, что сегодня будет особенный день.

— Ну что у меня за красотка растет? — поцеловав в макушку, проговорил брат.

— Умеешь ты засмущать девушку, — призналась я ему, — Поехали в парк погуляем.

Пройдя в гараж, я почувствовала, как волнение наполняет меня. Брат уверенно направился к панели щитка, где хранились ключи от одной из его машин. Гараж был его маленьким королевством, местом, где он чувствовал себя живым. Он любил эти автомобили, словно они были его детьми — каждая с собственной историей, каждым дюймом оттачиваемая до совершенства.

Я всегда восхищалась тем, как он обращался с машинами. Его руки, крепкие и уверенные, будто сами знали, что делать. Он извлек ключи и открыл машину.

Сев внутрь, парень провернул ключ в замке зажигания, и я уловила знакомый запах кожи. Это было как возвращение домой — в машине брат всегда создавал атмосферу безопасности и свободы. Он завёл мотор, и мощный звук наполнил салон, будто сам автомобиль был готов к приключениям. Я почувствовала, как внутри всё замирает от ожидания.

Мы выехали во двор, и я ловила каждую деталь: последние солнечные лучи пробивались сквозь деревья, а на улице царила лёгкая свежесть. Брат направил машину на дорогу, и мы унеслись прочь от привычной суеты. Я наблюдала за его лицом, полным сосредоточенности, и понимала, как сильно он любит эти моменты. Вся его жизнь вращалась вокруг двух вещей — автомобилей и меня. Мы были неразлучны, и это давало мне ощущение важности.

В нашем гараже стояли три машины с жуткими историями, которые он часто рассказывает, когда мы сидим вдвоём. Каждая из них прошла через что-то такое, что, казалось, нельзя было выжить, но они всё равно здесь. Одна из них принадлежала мне. Брат подарил её мне, и я чувствовала, что это было не просто автомобиль.

И что-то в этом же было. Жажда отчаянного адреналина, безумия и смерти. Чем яростнее ты гоняешься за смертью, тем рьяней она убегает от тебя.

Как же иронично.

Мы разогнались уже до девяноста миль в час, но Адам и не думал останавливаться. Мои волосы, из-за открытых окон, летали по всей машине, лезли в лицо, но мне так нравилось это. Я любила скорость.

Знала, что мой брат также любит скорость. До безумия любит. Не знаю в кого мы характерами, но мне это нравилось. Скорость дарила адреналин, радость, азарт и свободу. В последнее время именно ее мне не хватает.

Дома отец всегда опекал. Он не давал возможности дышать полной грудью, всегда был рядом, контролируя каждый шаг, даже не выражая это напрямую. Его присутствие ощущалось в каждом разговоре, в каждой паузе, и это ощущение смешивалось с тяжестью. Там, где должны были быть моменты безмятежности, были лишь ограничения.

Университет тоже не давал отдыха. Там нужно было строить другую маску — маску бесстрастности, холодной отстранённости. Стоило один раз дать слабину, и тут же превращаешься в «серую мышку», над которой смеются, которой пренебрегают. Каждый день — это битва, не с одногруппниками, а с собой, со своими внутренними страхами, желаниями, мыслями, которые не должны просачиваться наружу.

За последний год все эти светские мероприятия — бесконечная череда вечеров, где ты стоишь в идеально выглаженном платье, улыбаешься, поддерживаешь пустые разговоры о жизни, которая кажется такой далекой и вымышленной. И нужно было всё время помнить о границах: не слишком говорить, не слишком шутить, не быть слишком умной или слишком веселой. Иначе — косые взгляды, недовольство и сплетни. В такие моменты казалось, что я не существую. Есть только маска, натянутая на лицо.

Я устала. Не от самих событий, не от людей вокруг. Устала от того, что должна каждый день притворяться, что не могу позволить себе быть настоящей. Каждое утро — это новый выход на сцену, новая роль. Жестокая необходимость заглушать свои собственные чувства ради чужого комфорта.

И только вчера всё изменилось, пусть ненадолго, но изменилось. В его присутствии я почувствовала себя живой. Не было необходимости прятаться за фальшивыми улыбками, избирать слова. Я могла говорить то, что думала, и делать то, что чувствовала. Вместо тяжести контроля, было лёгкое ощущение свободы. Как будто вся сдержанная энергия внутри наконец-то выплеснулась наружу.

Но я знала, что это ненадолго. Как бы ни хотелось верить в обратное, эта иллюзия свободы растает, как утренний туман под первыми лучами солнца. И когда он получит своё, всё изменится. Я стану для него просто ещё одной страницей, которую он перевернёт, не задумываясь. Я буду забыта, как ненужная вещь, которую убирают в подвал.

Эти мысли не отпускали меня, не давали насладиться моментом до конца. Где-то глубоко внутри звенела тревога — это закончится, и мне снова придётся надеть маску. Снова играть роль, которая не имеет ко мне никакого отношения. Снова прятать своё лицо за бесстрастным выражением.

Но сейчас… сейчас я хочу продлить этот момент как можно дольше. Пусть он дышит в затылок, пусть всё внутри кричит, что это временно, но я готова закрыть глаза на реальность, просто чтобы ещё хоть немного побыть настоящей. Я хочу растянуть это время, чтобы его хватило на много часов вперед, на долгие недели. Быть рядом, ощущать себя живой, свободной — и не думать о том, что будет потом. Неважно, сколько это продлится. Всё, что мне нужно, — это мгновение, в котором я могу быть собой. Без фальши, без притворства.

Я просто хочу свободы. Настоящей свободы, где я сама выбираю, что говорить, как двигаться, кого любить. И пусть я знаю, что этот момент ускользает, как песок сквозь пальцы, но я сделаю всё, чтобы он длился как можно дольше.

Не заметив, как машина подъехала к парку, я, словно очнувшись, сразу же открыла дверь и выскочила на улицу. Воздух был прохладный, с запахом мокрых листьев и земли. Лёгкий ветерок играл прядями моих волос, словно напоминая, что время идёт. Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь унять пульс, и позволила себе на миг забыть обо всём.

Адам молча вышел из машины, слегка покачав головой, наблюдая за мной издалека. Он видел, что меня что-то тревожит, чувствовал это, как всегда. Но он не стал задавать вопросов, не пытался влезть в мои мысли, как это делали многие другие. За это я была ему безмерно благодарна. Это его молчание — не из безразличия, нет, а из понимания. Понимания того, что иногда нужно просто быть рядом, позволить другому разобраться с хаосом внутри. Я посмотрела на него из-под полуприкрытых ресниц, и наши взгляды встретились. В его глазах не было осуждения, только терпение и спокойствие. Он был как тихая гавань, где можно отдохнуть, не боясь, что кто-то потребует от тебя объяснений. Забавный пример.

Мы молча двинулись вперёд, по извилистой аллее, усеянной скамейками и фургончиками.

Он скоро уедет, вернётся в институт, и это мгновение растает.

Адам знал, что я хочу насладиться этим временем. Он, наверное, тоже чувствовал его хрупкость.

— Адам, смотри, там вату продают, — прикрикнула я, — Пошли купим, — показав пальцем в сторону ларька, начала с восторгом тараторить я.

— Ну раз так хочет моя сестрёнка, то конечно пошли, — засмеялся брат и повел меня в ту сторону.

Купив сладкую вату, мы неспешно подошли к лавочке и сели. Вата была липкой, как детские воспоминания — приторно сладкой и тянущейся. Адам, сидя рядом, достал пачку сигарет и неспешно закурил. Лёгкий дым закружился в воздухе, смешавшись с запахом весны.

Я проводила взглядом его руку, зажатую между пальцами сигарету, и на мгновение задумалась. Я никогда не пробовала курить. Мне всегда говорили, что это плохо, что правильные девочки так не делают. Что нужно быть примером, идеалом. С детства меня приучали к этому — к правильности, к аккуратности. Держать спину ровно, слова — на замке, мысли — ещё глубже. Быть такой, какой хотят видеть. И я всю жизнь стремилась соответствовать, жила по правилам, которые мне навязывали.

Но как же я устала от этого.

Я смотрела на Адама и вдруг почувствовала, как внутри всё бурлит, как если бы вся эта правильность, накопленная за годы, начала рваться наружу. Этот вечный контроль, вечное ожидание от меня чего-то идеального — к чёрту! К чёрту правильность, к чёрту этикет и нормы! Что с того, что «так нельзя», что кто-то осудит? В этот момент меня не волновало ничьё мнение. Хочу дышать полной грудью, хочу делать то, что чувствую, а не то, что «правильно».

— Боже, я так давно ее не ела, ты будешь? — поинтересовалась я и протянула ему сладость.

Он посмеялся, оторвал большой кусок этой ваты и засунул себе ее в рот, из-за чего теперь мне стало смешно.

— Что смешного, маленькая? — с набитым ртом проговорил он, что звучало так, будто он шепелявит.

— У тебя на щеках она осталась, — продолжала смеяться я.

— Блять, — сказал он и начал ее оттирать.

Мы сидели на старой деревянной лавочке, окружённой шорохом опадающих листьев, и просто болтали. О чём? Да обо всём и ни о чём одновременно. Мы перескакивали с темы на тему, как дети, гоняющиеся за мячом — от воспоминаний о школе до планов на будущее, от смешных случаев с друзьями до каких-то случайных, на первый взгляд, глупостей. Разговоры текли легко, непринуждённо, будто тёплый ручей между камней. Мне так не хватало этого — таких простых, настоящих моментов. С ним я могла быть собой. Каждый раз, когда мы болтали вот так, время летело очень быстро.

Я закончила есть сладкую вату и почувствовала, как липкие остатки сахара покрывают мои пальцы. Вскинула взгляд на Адама, который затягивался сигаретой, и поймала его спокойный взгляд. Он снова выдохнул лёгкое облако дыма, и я, вытерев пальцы салфеткой, на секунду замерла, колеблясь. Смотрела, как дым танцует в воздухе, расползаясь облаками, и вдруг поймала себя на мысли, что, может, мне стоит попробовать?

Я никогда не думала, что захочу курить. Раньше казалось это чужим, неправильным, что ли… Но в этот момент внутри меня вдруг вспыхнуло странное чувство — это был не просто интерес, не каприз. Это было желание шагнуть через грань того, что я привыкла считать «правильным», поэтому и попросила попробовать.

— Ты уверена, малышка? — посмотрел он на меня с неким удивлением.

— Да, я просто хочу попробовать, — честно призналась я Адаму.

— Ну, хорошо, давай научу, — ласково начал говорить брат, — Берешь сигарету в губы, зажимаешь ее, поджигаешь кончик сигареты, и втягиваешь в себя, раскуривая.

Я закурила, глубоко затянувшись. Дым обжёг горло, и я закашлялась, сморщившись от горечи, но в этот момент мне было всё равно.

— Видимо тебе хватит, — сказал Адам, забирая у меня из рук сигарету.

— Нет, подожди, дай еще разок попробую, — запротестовала я.

Адам посмеялся, но отдал мне сигарету. Пусть горчит, пусть тяжело. Это мой выбор. Это мой момент, когда я больше не должна быть правильной.

Мне нравились такие вечера. Когда мир будто замедлялся, и всё вокруг становилось тише. В такие моменты всё казалось проще — даже самые запутанные мысли и тревоги отступали на задний план. Мы могли просто сидеть, болтать о мелочах или даже молчать — в этом не было неловкости.

Он знал про планы отца на меня. Знал и пытался что-то изменить, пытался убедить его, что у меня должна быть свобода выбора, но у отца было своё видение, железная воля, от которой не убежать. Он словно строил вокруг меня невидимые стены — стены ожиданий и обязанностей, которые он считал правильными. И чем больше я пыталась сделать шаг в сторону, тем плотнее они становились. Адам, конечно, это чувствовал. Он понимал меня, как никто другой. И, хоть и не мог изменить отца, сейчас он позволял мне многое, будто зная, что мне нужно хотя бы немного пространства для дыхания.

Мы редко касались этой темы. Каждый раз, когда разговор начинал к ней подходить, Адам умело обходил её стороной. Он не хотел давить на меня, не хотел заставлять вновь думать о том, что гнетёт. Вместо этого он дарил мне эти моменты счастья и веселья.

Я хотела рассказать ему о универе, о том, как проходят мои будни. Как тяжело иногда приходится сдерживать себя, чтобы не сорваться, чтобы не показать слабость или гнев. Но я хотела это рассказать не жалуясь, а просто — поделиться, почувствовать, что меня слышат. Я уже открыла рот, собираясь начать, как вдруг пронзительный звонок телефона разорвал тишину. Его телефон. Этот звук сразу выдернул нас из нашего маленького мира, напоминая, что есть и другой.

Адам взглянул на экран и тихо выдохнул, словно в этом звонке было что-то, чего он ожидал, но хотел избежать. Я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали телефон, и он, неохотно кивнул мне.

— Посиди тут, ща я поговорю и вернусь к тебе, — принимая вызов и отходя подальше, проговорил мой брат.

Я лишь услышала, как он здоровается с кем-то.

Спустя несколько минут он вернулся, но что-то изменилось. Он больше не был тем весёлым и спокойным Адамом, с которым я только что болтала на лавочке. Его взгляд потемнел, лицо застыло в напряжённой маске, а лёгкость в его движениях исчезла, словно что-то тягучее и тяжелое осело на его плечах. Он опустил телефон в карман, сделал глубокий вдох и на миг посмотрел на меня, но в этом взгляде уже не было того безмятежного спокойствия. Я сразу почувствовала эту перемену — невидимую, но осязаемую, как холодный ветер.

Мне хотелось спросить, что случилось, что за звонок так выбил его из колеи, но прежде, чем я успела открыть рот, Адам резко перебил меня. Его голос прозвучал глухо, почти без эмоционально: «Я отвезу тебя домой. Потом мне нужно уехать».

Ну почему? Почему сейчас? Всё было так хорошо, так замечательно. Мы наконец-то расслабились, я могла говорить, смеяться, дышать.

Я чувствовала, что ответ, скорее всего, будет коротким, что Адам не захочет или не сможет поделиться. Да, он всегда был тем, кто оберегал меня от лишних волнений, кто защищал, но иногда это его желание защитить прятало его самого от меня. Брат закрывался, когда что-то шло не так, и тогда между нами возникала эта стена, которую я не могла пробить.

Всё хорошее, что было за этот вечер исчезло с этим звонком.

Не желая спорить и чувствуя, что сейчас не время для лишних слов, я молча поднялась с лавочки и пошла следом за Адамом. Внутри всё ещё бродили вопросы, которые я не решалась задать. Мы оба знали, что этот вечер подошёл к концу, но от этого было только горше. Он шёл вперёд уверенным шагом, в котором теперь чувствовалась сдержанная напряжённость, словно он что-то удерживал внутри, не позволяя эмоциям вырваться наружу.

Адам открыл дверцу машины, придерживая её и пропуская меня вперёд. Я на секунду замерла, глядя на него — на его профиль, на эти чуть сжатые губы и тусклый взгляд, прежде чем села внутрь. Тяжёлый хлопок двери оставил странное ощущение в груди. Я услышала, как он обошёл машину и сел за руль. Всё происходило тихо, без слов.

Адам провернул ключи в замке, и двигатель загудел, прерывая тишину. Фары прорезали темноту, осветив золотыми, мерцающими лучами парк перед нами. Эти деревья, аллея, скамейки — всё это выглядело таким же тихим, но внутри меня царил беспорядок.

Резкое движение — Адам вывернул руль, и машина, чуть вздрогнув, плавно тронулась с места. Мы покинули парковку.

Тусклый свет фонарей мигал за окном, а я всё смотрела вперёд, не отводя глаз от дороги.