Блондинка и Серый волк

28. Переворот

Остановилась как вкопанная, оглянулась. Звук затих, и больше не повторялся. Но на сердце вдруг стало так неспокойно, что девушка развернулась и пошла проверять морфа. Уж не сделал ли он чего-то непоправимого?

Рудольф был ее другом, и сейчас, кажется, она имела все шансы его потерять.

Шурша юбками, отбросив наверх раздражающую ее вуаль, она прошла по садовой дорожке к тому самому дальнему углу, где волк так старательно давеча таранил головой своей глупой забор. Не ошиблась: крупный серый зверь и сейчас был там, лежал, прислонившись к холодным камням, закрыв глаза. На морде — кровавая пена. Лохматый бок, к счастью, вздымался — живой.

— Руд, ну чего ты? — Агата присела рядом с волком, застывшим как изваяние. Зверь крупно дрожал, не открывая глаз. — Всё так плохо у нас с тобой, да?

Погладила по холке, коснулась пальцами ушей.

— Уходи, — глухо рыкнул волк. — Иди куда шла.

— Я… не хочу, чтобы тебе было плохо.

Он взвился, оборачиваясь. Весь красный, тяжело дыша, прищурился и зло выплюнул:

— А мне вот плохо! Очень плохо и очень больно, Агата!

То, что он не шутил с ней, как обычно, не называл госпожой, отчего-то тигрицу задело.

— Прости, — тихо сказала она, протягивая к его лицу руку и убирая непокорные волосы с глаз.

— Прости? Ты знаешь такое слово, оказывается? Вот уж не думал!

— Руд…

— Да пошла ты! — он дернулся, отстраняясь. — К магу своему пошла. Какое тебе дело до меня? Дай сдохнуть спокойно, не стой тут… Только хуже ведь делаешь.

Агате стало его отчаянно жалко. Вспомнила, как сама была вот так же влюблена в Канина, как мечтала о крупицах внимания, как ждала каждой встречи… И как счастлива была, когда он наконец-то сдался. А если бы Паша не дал ей того, что она так жаждала, смогла бы она его потом отпустить? Или он навсегда остался бы для нее той самой непокоренной вершиной? Стоило ли ей так противиться Рудольфу и своим собственным желаниям, или для них обоих лучше просто плыть по течению?

Поймала его ладонь, приложила к своей щеке. В глаза заглянула — обиженные, больные.

— Две минуты, — тихо сказала.

— Что «две минуты»? — криво усмехнулся.

— У тебя есть две минуты, чтобы убедить меня остаться с тобой. Прямо сейчас.

Он смотрел, еще не понимая, а глаза уже темнели и ноздри вздрагивали. Осторожно положил и вторую руку ей на лицо, притянул к себе, не веря, что она совершенно не сопротивляется, а наоборот — призывно приоткрывает губы. Эти розовые пухлые лепестки, при виде которых у него все мысли из головы вылетают.

Пожалела его? Что ж. Наверное, это право женщины. А он будет безжалостен. Ему дали шанс, только круглый дурак может его упустить.

Медленно, ласково прикоснулся губами к ее рту, еще пытаясь сдерживаться, но когда ее ногти вцепились в его голые плечи, не выдержал, зарычал, впиваясь жадным злым поцелуем в такие сладкие губы. Агата не сопротивлялась, напротив, активно отвечала, скользя руками по шее и зарываясь пальцами в волосы.

И тогда он поверил.

Рванул это проклятое, так бесившее его платье, с удовольствием слыша, как оно трещит. Рвал в клочья и его, и белье ее распутное, обжигая поцелуями открывающееся для него тело: шею, грудь, бока и живот. А Агата хватала его за плечи, тянула за волосы, требуя поцелуев, скользила вниз рукой по мускулистому лохматому животу, убеждаясь… в чем? Что он пребывал все в том же состоянии, как и практически всегда рядом с ней? Или — лаская? От ее прикосновений Рудольф зарычал совершенно по-звериному, опрокидывая ее на траву. На мгновение замер, пытаясь себя остановить — ну в самом деле, не здесь же, не в саду на голой земле, немыслимо с такой, как она! Агата достойна большего! Но одно лишь движение тонких, но сильных пальцев — и из головы вылетели абсолютно все мысли. Одни желания остались — дикие, животные, мучительные. Освободил ее тело от остатков одежды, заглянул ей в глаза — туманные, совершенно пьяные от страсти — провёл ладонью от шеи вниз, пожирая глазами эту великолепную картину: прекрасную юную женщину, раскинувшуюся перед ним в бесстыдной наготе, призывно раздвигающую колени, желающую его — да, именно, только его! Она не просто поддавалась, она громко звала его, жаждая, как путник в пустыне желает воды. И нет нужды себя больше сдерживать. Гибким движением хищного тела плавно вошел, наполняя тигрицу восторгом. Чутко ловя каждый вздох, глубоко двинул бёдрами, горячими губами поймал ее всхлип. И ещё раз. И ещё. Очень медленно, словно дразня ее кошку. Ей было мало. Ей хотелось сумасшествия, страсти. Агата взвыла, прикусив его губы, и острый вкус крови захлестнул обоих, сметая последние крупинки сознания. Руд взревел, вмиг обезумев. Словно дикие звери они молниеносно сплелись с рычанием, цепляясь друг за друга, кусаясь и царапаясь.

Чистая страсть — как ураган, как стихийная сила природы. Гром и молнии, шторм, рев бури. Каждый удар, как грохот набата. Каждое движение — шквал. Зачем они так долго сдерживались?

Ничего подобного в жизни Агаты никогда еще не было. Девственник, говорите? Этот мальчишка был воплощением страсти. Подходил ей, как к хитрому замку подходит единственный ключ. Отпирал самые потаенные уголки ее чувственности, дарил чистое наслаждение. Наполнял без остатка, лишая дыхания, уверенно и твердо подводя ее к самому краю. Вот, сейчас, эта лавина сорвется со склона и унесет их обоих туда, где нет места для мыслей и глупых сомнений.

— Ах-х-х! — так звучит чистое наслаждение.

Громкий стон ей в плечо, низкий рык, острый спазм, словно взрыв — оглушительный, яркий. Влажный упрямый лоб уткнулся ей в грудь, так доверчиво и трогательно. Забрала с собой своего возлюбленного туда, на вершины блаженства, подарив себя — первую женщину в его жизни.

Голова кружилась, мир словно стал громче, запахи болезненно обострились. Что случилось, почему?

— Тш-ш-ш, котенок, я же говорил тебе! Не пугайся ты только, я тебе еще пригожусь, не нужно меня сразу есть.

Руд отчего-то сидел уже рядом на корточках. И гладил ее по спине, явно любуясь, закапываясь крепкими пальцами в ее… мех?

Драные яги, она стала тигрицей! Настоящей, вполне полноценной, совсем не иллюзией. Отголоски страсти и наслаждения еще затуманивали ее разум, гуляя по звериному телу, как россыпь пузырьков, словно хмель.

Роскошная, ослепительно-белая с яркими полосами тигрица лежала у ног Руда, громко мурлыкая. Выгибала спину, терлась головой, смешно жмурилась. Изумительная, в свете ночных светил этого мира, она выглядела просто божественно.

— Видишь, все у тебя получилось. Послушай меня: тебе нужно побыть кошкой немного. Я сейчас стану волком, и мы пробежимся по городу. Не бойся, прохожих здесь оборотнями не удивить. Стражников тоже совсем не пугаемся: поклонилась и дальше пошла. Никого не едим! Даже если на вид этот кто-то невероятно вкусный.

Тигрица слушала его очень внимательно, продолжая мурлыкать. Разговаривать зверем она еще не пыталась. Ей нравилось все: и ошеломительное ощущение мощи огромного тела, и умиротворение кошки, получившей кусок пирога, то есть мужскую ласку. Прогуляться? Прекрасно, она просто в восторге!

Рудольф снова нежно погладил ее (надо же, не испугался!):

— Спасибо тебе. И… Я хочу, чтобы ты знала: все здесь произошедшее… Это не было зовом похоти зверя. Мои к тебе чувства, они… человеческие, слышишь, котенок? И течка твоя тут ни при чем.

Это было признание? Витиевато. Сойдет для начала. Агата встала, потянувшись, шагнула в сторону выхода из сада, оглянулась на волка через плечо, словно бы приглашая. Мгновение, и рядом с ней встал зверь огромный, даже ей под стать: пепельно-серый, чудовищный, хищный. Великие морфы. Такие разные и такие похожие своим могуществом и необычностью: белая тигрица и гигантский волк, в сумерках выглядевший практически голубым.

Серый осторожно потеснил кошку, проскользнул мимо нее в проем садовой калитки, вильнув лишь мохнатым хвостом, словно бы приглашая. Тигрица двинулась следом, разминая непривычно послушные лапы, наслаждаясь каждым шагом, каждым сокращением мышц звериного тела. Шаг, другой… Рывок — и они побежали. Лишь ветер в ушах, лишь удары волчьих когтей о камни городской мостовой.

Запоздалые горожане шарахались от этого грандиозного зрелища, прятались в закоулках, шептались в ночных тавернах. Еще долго легенды и сказки будут описывать этих двоих, вихрем проносящихся по скучающему ночному городу.

Соприкасаясь телами, играя, нежно покусывали друг друга. Волк поджидал свою подругу за поворотами, она отставала, все еще заплетаясь в огромных лапах, как будто котенок. Небольшой городок очень скоро стал им тесен и, выскользнув в какой-то очередной тайный лаз (Руд знал их несчетное множество), пара оборотней со всех ног понеслась вокруг каменной городской стены. Слева серая вертикаль, справа ров с подозрительно плескавшимся в нем призрачными хвостами, прямо — серый хвост пушистого волка. Он был ловок и быстр, словно смеясь над еще не полностью сжившейся со своим телом тигрицей. Сознание чувствовало ее, привыкало, осваивало, как новую комнату. Темных углов было еще предостаточно: хвост

Агату не слушался совершенно, живя собственной жизнью. И габаритов своих еще не ощущала, как водитель, севший после малолитражки за руль самосвала.