Блондинка и Серый волк

38. Возвращение

Еще бы она понимала, где эта площадка и куда им идти!

«Идти» — это с позиции оптимизма, конечно. Из портала Агата тяжело выпала, как кусок мяса из рваной авоськи, с трудом разворачиваясь прямо в процессе падения, чтобы принять на себя тело Канина. Почти удалось. Сейчас нужно было осторожно из-под него выползти, стараясь не причинять мужчине лишнюю боль. Он давно уже был без сознания, но каждое неосторожное движение тигрицы вызывало ответные судороги и громкие стоны.

«Вышли» они в странном месте. Рядом отчетливо слышался шелест волн, прямо за спиной у Агаты возвышалась скала, вокруг огромные черные валуны, словно обточенные ветрами. Море?

Влажный песок под ней, острый запах водорослей. Буквально по миллиметру, прислушиваясь к тяжелому дыханию ведуна, перенесла его тело с себя на песок и упала с ним рядом без сил.

Рана на бедре кровоточила, рассеченная бровь опухла неимоверно, глаз почти не открывался. Из плеча торчал дротик, благо обычный, без магических подлостей. Ну… практически. Он был серебряным: наивные маги еще бы со свечками на тигрицу ходили.

Сжав зубы от боли, выдернула его, с трудом сдержав крик. В кость вошел, еще хорошо, что антибактериальный эффект серебра не даст развиться воспалению на надкостнице. О чем она думает? Лежавший рядом Паша снова тихо застонал.

— Где мы?

— Понятия не имею. Твой портал, тебе и знать.

— Дурочка. Вытащила все-таки.

Он заскрипел вдруг зубами, и по телу волной прошла судорога.

— Болтай поменьше. Где площадка для ритуала?

— Боюсь… далековато, — открыл щели отекших глаз и обвел глазами пейзаж. — Там. Наверху. Оставляй меня и иди. Шансов нет, эта дрянь уже в сердце.

Выдав так много слов сразу, он настолько устал, что снова выключился. Агата медленно встала, прихрамывая, пошла в сторону, где шумела вода. Да, судя по темным волнам, ласково гладившим берег, это было действительно море. Сзади возвышался целый горный кряж. Склоны, крутые и очень высокие, почти вертикальной стеной высились над пляжем. Значит… далековато. Если не думать о трудностях, то можно их и не замечать.

Зачерпнула ладонями теплую морскую воду, умылась, шипя от острой боли, промыла раны. Окончательно оборвала роскошные юбки, оставшись в одеянии очень фривольном: зеленые панталончики, пояс, чулки и корсет. Благо, не холодно. Сняла с бедра ремень с ножнами — пригодится.

Судя по следам на песке, Канин пытался сбежать от нее, уползая в сторону моря. Метров десять прополз и снова сознание потерял. Наивный какой мужичок. Не отпустит она его. Не теперь.

Медленно перевернула его на бок, обхватив подмышки ремнем через грудь, легла рядом, прижавшись спиной к раскаленной, как лава, спине. Затянула ременную пряжку под грудью. Подхватила под локти и, медленно взваливая на себя, поползла, поднимаясь. Шаг, другой, теперь можно.

Напряглась, призывая тигрицу. «Давай, котенок, ты так мне нужна!»

И послушная кошка, услышав греющее сердце призвание, отозвалась. Спину изогнула, удобней укладывая на ней бессознательное мужское тело, с сожалением отряхнула с лап обрывки чулок, с тайным удовольствием увидела, что кольцо и браслет королевской невесты так и остались на лапах тигрицы. Подхватив зубами выпавший из разорванного платья пузырек с последним подарком от Руда, тигрица двинулась в свой трудный путь.

Сколько времени это все длилось, она уже не понимала. Найдя едва заметную лисью тропу, Агата медленно поднималась. Останавливаясь каждые несколько метров, она прислушивалась к своему несчастному всаднику. Не нужно было быть лекарем, чтобы понять: ведун умирает. Его измученное тело скручивали жуткие судороги, все сильнее и уже почти не отпуская. Его рвало, он стонал, даже плакал. В краткие мгновения просветления заклинал бросить его. Проклинал за упрямство.

Тигрица слушала его молча, позволяя себе время от времени лишь лизнуть руку, пытавшуюся разорвать путы ремня, и ползла еще выше. Невзирая на камнепад, вырвавшийся из-под лап, на шквал, вдруг налетевший и чуть их не сдувший со стены. Передвигалась и думала, что как только вернется, придет в дом к родителям и попросит прощения. Если бы не отец, мучительно тренировавший ее тело с самого детства и внушавший уверенность в собственном теле, если бы не суровая мама, закалившая твердый характер Агаты и воспитавшая в ней неуклонную тягу к победе… Лежала бы она сейчас там, у подножия этих скал, мертвой меховой тряпочкой. Она так скучала…

Вершина скалы надвинулась внезапно. Шаг по горизонтали, еще один. Невероятно. Она сделала это! Еще пара шагов, и Агата заметила чуть вдалеке круглую ровную площадку. Черный полированный камень, тяжелая энергетика, всегда сопровождавшая места, где древние вершили свои ритуалы. Пришли, кажется?

Выйдя в ритуальный круг, она подцепила зубами ремень, лопнувший, как простая канцелярская резинка. Осторожно спустила тело друга на камень и легла тихо рядом. И что им дальше делать?

Осторожно потрогала носом его лицо и содрогнулась. Он холодел, жизнь великого Павла Канина уходила, как будто тонкая струйка воды в сухой песок. Отчаяние вдруг накатило удушливой и раскаленной волной. Выплюнула болтавшийся за щекой пузырек и внезапно отчетливо вспомнила слова Рудольфа: «Просто вспомни, как ты это делала.»

О чем он говорил? Чего она тут только не наделала за короткое время! И при чем тут вода? Принюхалась к маленькой темной бутылочке и вдруг вспомнила. Так пахла вода там, в волшебном источнике оборотней. Тонкий запах, едва ощутимый даже ее чутьем хищного зверя. Запах жизни и смерти. «Просто вспомни.»

Совсем и не просто. Отпустила тигрицу, обессиленно упав на камень. Теплый. Оглядела свое обнаженное тело. Отличная это вещь — регенерация морфов. Как новенькая. Эпиляции не хватает. Вечная проблема у девушек-оборотней… О чем она опять думает? Лежит голышом рядом с умирающим другом и разглядывает свои волосатые ноги. А как же высокая патетика, где драматизм? Усталое сознание девушки перестало адекватно воспринимать происходившее.

Итак. Руд говорил, что уже умерших разумных живая вода не поднимет. Значит, надо спешить. Дело очень за малым — сделать эти несколько капель воды живыми. Открыла осторожно притертую пробочку, снова зачем-то понюхала и зажмурилась.

Давай же, водичка. Мне очень нужно вылечить этого… гада. Очень-очень. Не уговаривалась отчего-то вода. А последние капельки жизни неминуемо уходили. До боли знакомые черты. Когда-то любимые. Агата опять вспоминала… Самые лучшие их мгновения. Она ведь и поцеловала Канина первой. Просто подошла и поцеловала. А он тогда не смог отказаться, ответив ей лишь спустя несколько мучительно-долгих секунд. Они так и целовались, стоя прямо посреди леса, закрыв глаза, словно боясь посмотреть друг на друга.

Ее первый мужчина, так много ей давший. Отказалась бы сейчас Агата от него, зная будущее? Нет. Решительно и не раздумывая. Учитель, возлюбленный, друг. Она не была бы собой сейчас, если бы не его школа жизни. Сейчас сердце Агаты было прочно занято другим. Но Пашку она потерять не желала. Не позволит, не даст! Открыла глаза и увидела, вздрогнув: искристый шлейф волшебства чистой жизни потянутся из тонкого горлышка.

Получилось! Живая вода в исполнении невероятной Агаты! Подскочила молниеносно к телу Канина, секунду раздумывая, капнула прямо на ужасную рану, зачем-то потом на лицо, выливая остатки на грудь (для надежности!). Затаила дыхание, наблюдая работу величайшего из чародейств — магии жизни.

Толстые смертоносные отростки от дротика, расползшиеся уже по всему телу иного, просвечивающие глубоко где-то под кожей, вдруг разом сжались, втягиваясь, отступая. Очищавшаяся плоть на глазах розовела, оживая, пульсировала, дышала. Сердце билось, разгоняя горячую кровь по венам, страшные тени смерти стремительно исчезали.

Мужчина задышал, как-то тяжко всхрапнув, скрипнул зубами, сжал руки в кулаки. Веки дрогнули, приоткрывая взгляд серых глаз. Он смотрел на Агату задумчиво, не улыбаясь.

А она сидела на коленях перед ним обнаженная, обхватив себя стыдливо руками, вдруг вспомнив, что Канин не любил голых людей и всегда укорял ее. А еще вспомнив некстати, с каким обожанием всегда смотрел на нее тот, чья предусмотрительность спасла сейчас ведуна. Как все несправедливо и невероятно запутано!

— Ты очень красивая. И снова спасла меня.

Сел рядом, протягивая к ней руку. Не ответила, головой покачав. Лишь только съежилась еще сильнее. Пашка, все тонко поняв, снял свою рубашку и передал ей.

Агата прикрылась, накинув.

— Нам пора. Все условия выполнены. Дай мне руку, Агата.

— Мне… можно остаться?

Павел усмехнулся, грустно пожав плечами.

— Я поклялся не открывать информацию о ритуале, но могу лишь сказать: нет. Это невозможно. Мы в окончательном пункте своего путешествия, назад пути нет. Таков закон неотвратимости. И таковы условия контракта. Больше ни слова, идем.

Тяжело поднявшись, он подал Агате руку, деликатно отвернувшись. На нее вдруг накатилась усталость. Предательски подступившие слезы лились ручьем, подгибались колени.

— Хомкаминг!* («возвращение домой», лат)

В самый последний момент, словно боясь ее бегства, Павел подхватил на руки рослую девушку и с немалым трудом шагнул в открывавшийся разлом междумирья. Старательно пытаясь не слышать ее громкое и отчаянное: «Не хочу!»

«Не хочу!» — повторяла Агата, увлекаемая лекарями и служителями портала.

«Не хочу!» — упрямо шептала в палате госпиталя.

«Не хочу!» — плакала маме в плечо, обнимая ее, такую родную, впервые все понимавшую без слов и поддерживающую.

Как заклинание, как молитва. Упорное и непонятное другим ее «Не хочу!»