Бывшие. Когда ты ушел, я осталась одна

Глава 19

Катя

Когда спустя два часа в дверь моей квартиры настойчиво стучат, я почти не удивлена. Не буду лукавить: я знала, что Данил приедет. Но это не значит, что я с ним играла — кошки-мышки, где мне отведена печальная роль мышки, давно в прошлом.

Резко выдохнув, открываю дверь.

Даня стоит у порога злой как черт и недобро смотрит на меня, видимо рассчитывая, что я начну лепетать и извиняться, но я отвечаю ему таким же взглядом. Ха! Не на ту напал.

— И что это за игры? — спрашивает он напряженно.

— Не понимаю о чем ты, — говорю я, цепляясь за дверную ручку.

— Почему ты удрала?

— Я не удирала.

— А как это называется? — вспыхивает Даня, оттесняя меня и заходя в квартиру. — Собрала свои манатки и пушистого сыкуна и слиняла, пока я работал в полной уверенности, что ты сладко спишь в своей комнате.

— Я тебя, вообще-то, не приглашала!

— Я сам себя пригласил, — парирует он. — Имею право.

— Я тебе его не давала!

Городецкий скептически поднимает брови, будто бы мой выпад даже не стоит того, чтобы он напрягал голосовые связки, и демонстративно закрывает перед моим носом дверь. С внутренней стороны. Ну то есть, мы теперь наедине на 35 квадратах моей квартиры — катастрофически мало, если спросите меня.

— Так что там у тебя случилось? — нетерпеливо цокает языком Данил. — Гормональный всплеск? Помутнение рассудка?

— Помутнение рассудка у меня было, когда я безропотно поехала к тебе, — огрызаюсь я, складывая руки на груди.

Я здесь босс. Это моя квартира. Почему тогда я, черт возьми, ощущаю, как пол качается под ногами?

— Давай, Кать, конструктивно, — с внезапной усталостью вздыхает мой бывший. — Почему ты уехала?

— Я поняла, что жить вместе — это дурацкая идея.

— Это прекрасная идея, — возражает Даня. — Но ладно, допустим. Что натолкнуло тебя на эту мысль?

— Нам с Жирком в твоей квартире не место.

— Твоему коту даже личный санузел привезли. Так что этот аргумент не принимается.

— Не все так просто…

— Я этого и не говорил. Но вот так как ты сделала — свинтив не сказав ни слова, тоже делать нельзя. В конце концов, ты носишь моего ребенка.

— Это мой ребенок, — говорю я, инстинктивно накрывая абсолютно плоский живот ладонью.

— Мой тоже, — злится Даня. — Не делай этого, Катя.

— Чего именно?

— Не отстраняй меня от принятия решений. Я этого не позволю.

Я вздыхаю. На миг закрываю глаза. Почему-то вспоминаю наше прошлое…

— Я не собиралась ни от чего тебя отстранять, Данил. В том, что касается ребенка, разумеется, — поправляю себя, внезапно краснея. — Я просто поняла, что с моим переездом мы поторопились.

— Я так не думаю.

— А я думаю!

— Ты мне лжешь, — обрубает Даня. — В прошлом ты часто замалчивала что-то и я отступал, делая скидку на твое положение, но в этот раз я тебе не позволю.

— Да ну! И как же ты собираешься добиться от меня правды? — спрашиваю ехидно, взбешенная его упоминанием прошлого, которое все еще кровоточит.

Даня стремительно сокращает расстояние между нами и, обхватив мое лицо руками, прижимается своими губами к моим губам. Ох, господи боже мой…

Губы у него плотные, сухие, теплые, касаются меня с крышесносной самоуверенностью. Собираюсь протестовать, но в приоткрытый рот властно проникает его язык. Лижет меня, в порочной ласке касается неба, проходится по зубам…

Все мысли о сопротивлении сгорают в чувственном огне, который зажигает во мне Городецкий. Может быть, это гормоны, может быть у меня просто слишком давно не было близости, а может быть дело именно в нем — в мужчине, которому так сложно протестовать, но я, вместо того, чтобы гордо оттолкнуть его, почему-то безропотно позволяю ему себя целовать. И даже постанываю, когда его пальцы начинают ласкать мою шею — это у меня особая эрогенная зона.

Когда он отстраняется, я просто зачарованно смотрю на него. Что тут скажешь…

— Ничего не скажешь? — словно прочитав мои мысли, выдает Даня хрипло.

— Ты классно целуешься, — бормочу я с ироничным смешком. — Вряд ли я первая, кто говорит тебе об этом.

Он хмурится, словно ответ ему совсем не нравится. Потом запускает пятерню в волосы на затылке.

— Поехали домой, — произносит он напряженно.

— Я дома.

— Ты знаешь о чем я.

— Знаю, — соглашаюсь я. — Но я не поеду. Мой дом здесь, а твой там. Да, у нашей близости есть последствия. Да, этот ребенок наполовину твой. Но мы с тобой… — я качаю головой. — Это все глупости, Данил. У тебя своя жизнь. Работа. Женщины. Мне не нужно, чтобы ты менял что-то из-за меня. И я не хочу менять ничего из-за тебя.

— А из-за ребенка? Поменять что-то из-за ребенка ты не готова?

— Сейчас ему нужно, чтобы мне было хорошо. А мне хорошо у себя дома.

— А что если тебе станет плохо? Как вчера и сегодня утром? Кто о тебе позаботиться?

— Вчера и сегодня утром у меня был токсикоз. Это нормально и естественно. Я в состоянии позаботиться о себе.

Городецкий бросает беглый взгляд на часы, потом тяжело вздыхает.

— Мне нужно уезжать. Есть сложности в офисе, которые без меня решить не могут, — говорит напряженно. — Но этот разговор не закончен, Катя. Хочешь остаться здесь? Оставайся. Пока. Я решу дела и приеду за тобой. И лучше тебе и твоему коту подготовиться.

— Это лишнее.

— А это уже я буду решать, договорились? — обведя мрачным взглядом мою скромную квартиру, Даня усмехается. — Ну, или в крайнем случае я всего могу переехать к тебе. Заживем, Кать. Ты на диване, я на полу.

От перспективы заиметь себе Городецкого в водители на площади 35 квадратов я даже вздрагиваю. Он, конечно, замечает. И впервые за этот разговор на его лице появляется улыбка.

— Давай, — он протягивает мне ладонь.

— Что давать? — спрашиваю непонимающе.

— Ключи свои давай. Хотя бы от домофона. Я больше не хочу стоять у входной двери в подъезд в ожидании твоих соседей.

— Чересчур для твоей королевской задницы?

— Чересчур для моих нервов, — парирует он. — Я хочу быть готовым попасть в квартиру, если тебе нужна будет помощь.

Ну, это разумно. Признаю я нехотя. Так что взвесив за и против, плетусь к комоду и достаю запасную связку ключей.

Даня забирает ее, прячет в кармане брюк. Выжидающе смотрит, и на секунду мне кажется, что он снова меня поцелует, чтобы доказать что-то… Но он только кивает и, не говоря больше ни слова, уходит.