Девять жизней до рассвета

18

После обнаружения печати мне снова начало казаться, что вот-вот, что-то должно произойти, все замерло в ожидании, но ничего не происходило и напряжение уступало место разочарованию и тоске.

Сонный лес замер на краю зимы и все никак не хотел впускать в себя весну. Солнечного света почти не было, только затянутое тучами холодное небо освещало угрюмый, замкнутый на самом себе лес. Сизый, плотный, словно дым туман окутал лес почти на неделю.

Выходить из дома не хотелось, но нужна была глина, потому что печь трещала по швам, и только лишь огонь, во всем этом муторном пространстве, заставлял надежду теплиться, а еще воспоминание о том, что я увидела глазами ворона. Там где-то далеко лес заканчивается. Эта смутная из-за плохого зрения ворона картинка крутилась у меня в голове постоянно.

Я думала о том, что возможно стоило бы отправиться в путь. Прекратить тут латать эту печь дурацкую, собрать вещи и идти куда глаза глядят и я, если б не туман, я бы, наверное, пошла, все равно мне тут нечего терять, но стоило подумать о том, что я столкнусь с кем-то из местных, как страх ледяным корсетом сковывал внутренности.

Почему никто не захоронил павших воинов? Допустим, сражение прошло, но кто-то же у них остался, правда? У них же есть родственники, были же другие войны, не все же до единого погибли? Но почему никто их не захоронил тогда? Может быть, ну вдруг все же это был сон?

Как только туман, из-за которого мне начало казаться, что я застряла в каком-то междумирье, прошел и даже ненадолго появилось солнце, буквально на четверть часа, я решила, что нужно все же само́й дойти до того поля.

Я торчу в этой избе по ощущениям, уже вечность и проторчу еще столько же, сходя с ума от собственных фантазий, которые порой страшнее реальности. В борьбе с ними я решила все же пересилить себя и дойти до поля. Хватит уже бояться.

В следующий раз когда такая идея посетит мою голову, я сначала схожу умыться в ледяной ручей.

Прихватив с собой волков, двинулась по памяти вглубь леса, той дорогой, по которой шла ночью волчица. В какой-то момент мне показалось, что я иду не туда, я даже повернула назад и хотела вернуться домой, но пройдя немного в сторону, я словно почувствовала, где тот самый воин, что снился мне ночами и о чем-то просил.

Кусая губы и впиваясь пальцами в шерсть рядом идущего волка, я, преодолевая внутреннее сопротивление, направилась к телу. Вот направление к нему я чувствовала лучше, чем к полю, и нашла его довольно быстро.

Сердце сжалось, и я остановилась на расстоянии метров шести примерно. Ближе просто не смогла. Уже от одного только того, что я вижу это в реальности, тело коченело и ноги не шли. Красный плащ, в спине стрелы, чье оперение почти полностью выдул ветер. Он лежал полубоком, почти на животе, ко мне спиной, так словно бежал в сторону моего дома.

Я долго не могла решиться, чтобы подойти ближе. Все внутри сжималось и дрожало. От страха. От слез. Не знаю, почему мне было больно. Возможно, это просто женская сентиментальность, но когда я подошла еще чуть ближе, все лицо уже было в слезах, а тело сотрясала мелкая, едва заметная дрожь.

Куда он бежал? Почему он не на поле, как все остальные? Или тут еще где-то поблизости разбросанные трупы?

Лицо скрывал шлем, даже выступающая из-под плаща рука была в перчатке, но еще на несколько шагов меня не хватило. К тому моменту, как я решила уйти, меня трясло как в лихорадке, дрожали даже колени. Я думала, что смогу, но ничего не вышло.

Одно дело видеть, что-то во сне, догадываться и предполагать. Утешать себя, что это все сны и выдумки от скуки, но другое дело видеть тело погибшего человека. Настоящее тело… множество таких лежит на кладбище под землей, а это тут наверху. Словно он прилег набок и заснул, забыв проснуться. Как такое может быть? Это ведь чей-то сын? Он кого-то любил, обнимал, смеялся, ел. О чем-то мечтал… а теперь он тут, не так уж и далеко от моего дома.

Я решила идти домой.

На сегодня с меня хватит.

Ноги дрожали. Немного тошнило и бросало в холодный пот. Хотелось лечь под крышей, накрыться шкурой и, согревшись, заснуть. Хотя спать теперь тоже страшно. Тогда не спать, а просто подремать. Без снов.

Когда я решила не искать поле с войнами, я его нашла… как всегда… может мне не хотеть вернуться к сыну, чтобы вернуться? У меня фортуна работает явно от обратного.

Стоило мне подумать, что еще и поле сегодня я переварить не смогу, оно нашлось как-то само по себе, хотя я думала, что иду домой. При приближении к нему волки занервничали и остановились, дальше идти не захотели. Я не сразу поняла в чем дело, а когда обернулась, поняла, что иду в сторону поля и сама этого не вижу.

Заметив его, я застыла как вкопанная. Ноги буквально вросли в землю, а где-то на языке появился кислый привкус.

Во сне поле сияло лунным светом и несмотря на ужас оттого, что на нем находилось, все же во сне остается надежда, что это всего лишь сон. Когда же я дошла до поля вживую, по-детски надеясь, что если встретится со страхом лицом к лицу, то будет не так страшно… но оказалось страшно.

Все выглядело гораздо хуже, чем во сне. Луна больше не засвечивала сталь, не белила пространство, своим потусторонним светом. Остатки тумана, стянулись с леса на поле и застыли над нем сизым облаком. Серыми душами, неспособными оставить свои тела.

Внутренности, словно на кулак наматывало. Было трудно вдохнуть. Силуэты насаженных на пики тел, сгорбленные спины и мечи. Я старалась не вглядываться, но все равно увидела больше, чем хотела.

С трудом справившись с оцепенением, повернулась к рядом стоящему волку и вжалась, почти свалилась ему набок, просто чтобы сменить слайд, переключиться с запаха смерти и сырости, на резкий, но гораздо более приятный запах волка. Приятный, потому что он живой.

Я думала, что я побегу обратно, но ноги не шли. Меня так парализовала, что я несколько раз споткнулась и упала. В итоге один из волков опустился на лапы, и я решилась забраться к нему на спину. До дома добралась на нем, переключившись немного на волка, потому что боялась свалиться с него.

Впереди ждала ночь и постель как приговор. Я долго пыталась себя чем-то занять, лишь бы не ложиться, но переделав дома все, что можно, решила забраться наверх, где, прокрутившись полночи, когда голову заломило от слез, решила выйти к волкам.

Вытащила шкуру, на еловый лапник, который набросала около дома несколько дней назад, как раз для такого случая, улеглась на него, укрылась плащом. Звать никого не пришлось, волки, как только я вышла, сами подошли. Сначала один улегся рядом, потом другой и так постепенно получилось волчье гнездо.

Заснуть сразу не вышло, слезы продолжали течь и несмотря на то, что рядом с волками, стало спокойнее, мысли о том, что где-то рядом существует поле, усеянное телами, навязчиво стучались в сознание. К тому же страшно было засыпать. Я боялась, что снова приснится поле или покойники с него. При мысли об этом жуть брала, прогнать которую удалось только воспоминаниями о сыне. О его рисунках на обоях и маме, которая возводила очередной шедевр в катастрофу, а мне было смешно. У нас все стены дома были изрисованы, и мама уже меня ругала, а не Тёму, поняв, кто этому потворствует.

Наверное, Влад найдет сына. Если он увидел аварию, а мы с ним официально не разведены, то есть он имеет право знать всю информацию обо мне, а также, возможно, сам залезет в машину, в мою сумку и телефон. Где все в Тёмкиных фотках, у меня разве что на лбу его фотки не было, а так везде и в машине, и в паспорте, и в телефоне на заставке, то он его найдет и, более того, скорее всего, узнает в нем своего сына. Они все же похожи.

Поначалу, когда я еще думала, что я вот-вот проснусь, очнусь, выйду из комы и вернусь, мне казалось это ужасным. Я хотела побыстрее вернуться, чтобы отбить сына себе, не дать им встретится, но сейчас, я думаю о том, что если он его найдет, возможно, не так уж это и плохо. До того как наши отношения превратились в катастрофу, все было все же не так и ужасно.

Гоня от себя картинки минувшего дня, я снова вспомнила те блаженные деньки в аптеке. Влад туда таскался, как на работу. Походит, поязвит и уйдет, а потом утром как штык у остановки. Уже прохожие улыбались. Он всегда парковался у остановки, чтобы я точно знала, что он не отъедет, пока я не сяду в машину.

В какой-то момент я сдалась и попросила останавливаться недалеко от аптеки, чтобы не мешать людям и не видеть эти понимающие улыбки, я сама сяду в машину. Он тогда победно улыбнулся, и мне захотелось ему врезать

и прикоснуться,

в общем, просто треснуть.

Начальник исправил ситуацию с решеткой, потому что я лично заявила, что уволюсь и мне страшно. К следующей моей смене решетка была приварена как положено, и когда Влад дернул ее в следующий раз, уже ничего никуда не ехало, и я чувствовала себя в большей безопасности. В том числе и от его поползновений.

Когда он приходил, я обычно волком смотрела на него из-за книжки. Разговоры у нас не очень клеились, потому что я боялась, что мама узнает, о том, кто ходит регулярно в аптеку, боялась, что вляпаюсь в эти отношения и пропаду, что он колючий и проблемный,

а еще я боялась, что в одну из смен, он не придет…

Мы бы, наверное, так и менялись пикировками, если бы в один из дней, в аптеку не нагрянула бабуля, которой, стало плохо, я вынесла ей стульчик. Вскоре стало ясно, что это сердечный приступ, и я вызвала скорую.

Перенервничав, я забыла про стул и зашла за прилавок, а когда пришел Влад, то я не сразу поняла, откуда такая радость в ехидных глазах. Он сел на стул, и стало ясно, что он принял это на свой счет.

— Это… э. бабуле плохо стало. — Пробурчала я, оправдываясь, он вздернул бровь, как бы намекая, что не поверит мне. Я хотела броситься доказывать ему, что он не прав, но что-то заставило меня замолчать. И мне, и ему, хотелось оставить все как есть.

Я долго решалась убирать мне стул или нет, но в итоге не убрала. Его убрала сменщица и никто никогда не узнает этой страшной тайны, но я потом вынесла стул сама на прежнее место, до прихода Влада. О том, что я вернула стул, он, конечно, не знал.

Мы делали вид, словно бы ничего не происходит. Он приходил, садился на стул и торчал в аптеке порой всю ночь, а порой несколько часов, а я делала вид, что не смотрю на него сквозь стекло и не думаю о том, как бы его покормить. Почему-то мне казалось, что он голодный, но я не знала, как предложить, и вообще мы с ним оба как воды в рот набирали рядом друг с другом. Он старался не язвить, из-за этого я меньше окусывалась и в итоге мы просто молчали.

В груди что-то сжималось при его появлении, а потом учащенно трепыхалось, зажатое в тисках. Я старалась об этом не думать, но только и делала, что думала. В его присутствии учиться тоже было непросто, все мысли крутились вокруг него. Вокруг того, что мы друг другу не подходим, он младше меня и мама категорически против него, словно заведенная регулярно переспрашивает, не появился ли «этот», но я продолжала врать.

— Куда ж он делся-то… — Задумчиво кусая губы, сама себя спрашивала она. — Не веник же его напугал.

Я не заметила в ее глазах догадку.

Я думала, что началась весна, но то была оттепель перед заморозками. Он приболел, и когда пришел в аптеку, несколько раз чихнул в рукав. Ушел в машину, наверное, потом снова вернулся. Нос красный, глаза мутные. Я ходила вдоль прилавка, не зная, как решиться и предложить ему чай.

В итоге после тихого сухого кашля, поставила чайник и заварила липу, на дне баночки осталось немного меда. Выскребла, что было со стенок и опустила в кружку. Взяла ту в руки и подошла к двери. Он сидел спиной к той части прилавка, за которой, я ходила, и боком к той части, где находилась дверь.

Я подошла к двери и замерла. В голове крутились реплики, что я ему скажу: «На чай» или «Бери чай», или «Это полезный чай», или «Тебе надо лечиться, а не тут сидеть», или еще что-нибудь… от каждого из вариантов лицо лишь сильнее нагревалось.

Я смотрела на него искоса из-за двери, он, кажется закемарил, и я уже подумала, что лучше к нему не лезть, но потом, словно очнувшись, он проснулся и первым делом посмотрел туда, где находилась касса. Я обычно там сидела, но, не найдя меня, выпрямился и огляделся, так и не заметив меня за дверью, потому что фактически сидел ко мне спиной. Поднялся на ноги.

Было что-то волнительное, в том, что я видела такую его искреннюю эмоцию. Он, наконец, обернулся и заметил меня за дверью. Я стояла на носочках, смотря на него из-за двери. Когда он меня увидел, я быстро встала на всю стопу, прячась за дверью и чувствуя, что меня поймали с поличным.

Ничего не говоря и, слава богу, не ехидничая, без шуточек этих своих дурацких, он подошел к двери, смотря на меня поверх нее. Ему, в отличие от меня, не нужно было вставать на носки и шею вытягивать, чтобы увидеть, что там за дверью.

Уже поздно было давать заднюю, кружку он мою, уже увидел, поэтому, собрав всю свою решительность в кулак, я отодвинула щеколду и, открыв дверь, протянула ему кружку с блюдцем.

— Чай. Это... Липа. — Выдавила я, смотря на разболтавшуюся пуговицу на его пальто. Еще немного и та отлетит. Посмотреть на его лицо, почему-то не решилась. Кружка дребезжала на блюдце, пока он его не забрал, вскользь коснувшись своими пальцами моих.

Всучив кружку, закрыла дверку. Место соприкосновения почему-то ощущалось даже после того, как мы разорвали контакт. Коснувшись пальцами губ, нащупала улыбку.

Думаю, он тоже улыбался. Счастливая сама не зная почему, я почти час проторчала у шкафов, что-то в них перебирая, чтобы случайно не посмотреть на него и не столкнуться глазами, а он час пил чай, не возвращая кружку.

Возможно, не час, возможно, больше, но кружка моя вернулась ко мне, когда я ушла в туалет, вернулась, а та пустая стояла у блюдца кассы.

Пустая кружка, пустая аптека, но было не грустно, было почему-то радостно, странная нежность и утренняя заря заполнили пространство аптеки. Хорошо, что он ушел, и не нужно было говорить, неловких фраз. Можно было просто молчать, оставив словам, их ничего не чувствующие буквы.

— Садись вперед. — Снова встав у остановки, сказал он, когда я потянулась к задней двери.

— Я поеду на автобусе. — Сразу нашлась я. Ехать так близко с ним я не хотела. Это было бы слишком близко. Слишком рядом. Словно всерьез.

Он закатил глаза.

— Есть какие-то другие реплики в репертуаре?

Я недовольно поджала губы, готовясь выдать ему пару реплик, но не пришлось, он вздохнул грустно и махнул головой назад. Скоро весна. Диплом, экзамены. Скоро другая жизнь, а тогда она словно бы сделала глубокий вдох, и время, встав на паузу, подарило нам несколько теплых недель, с минус тридцать за окном, которые закончились, когда мама узнала о том, кто подвозит меня с работы.