Девять жизней до рассвета

42

Что-то выдернуло чеку из гранаты и то, что было небольшой трещиной в груди, взорвалось и разнесло осколки панциря на многие мили в стороны.

В мокрых сапогах хлюпала вода. Под землей пульсировала жизнь, а в пространстве текла сила, которую он не ощущал, пока ему не показалось, что с него живьем сняли кожу.

Тяжело оторвавшись от земли, Алекс сел. Закрыл глаза и, переживая тупую боль в висках, замер, прислушиваясь к пространству и к себе, потерянному в нем.

Где-то глубоко бился пульс.

Пять элементов жизни и главный, под корнями дерева. От него к замку ворон, чуть дальше к замку волков, за ними соколы и лисы, последняя была самая слабая и самая молодая ветвь, еще не закрепившаяся в земле и не пустившая корни. Дальше всех были змеи. Были еще и другие, он чувствовал их, но дотянуться не мог.

Выжегшая рецепторы боль, оставила после себя оцепенение и хрупкое равнодушие, ставшее коротким затишьем в этой лишь набирающей обороты агонии. Хрупкий покой грозил осыпаться как карточный домик.

Поднявшись на ноги и выйдя из ручья, он перевел желтые глаза на смотрящих на него побратимов. Подойдя к палатке, где провел эту ночь в беспамятстве, вытащил свой пояс, на котором болтался новый меч и старый кинжал. Оружие сняли, пока он спал.

Вытащил кинжал из ножен. Волк все так же мчался к острию клинка, перевернул кинжал, а там черная ворона, как всегда близко, но никогда не рядом.

Закрепив оружие на пояснице, запрыгнул в седло и, не обращая внимания на присутствующих, пришпорил не своего коня.

Жажда и злоба выжигали грудь изнутри. Если раньше пламя было снаружи, то теперь оно разгоралось внутри. От ярости вело. Сжимая поводья в стиснутых кулаках и пришпоривая гнедого жеребца, он не иначе как на крыльях, летел к гнезду, в надежде найти покой, уничтожая гнездо.

Она не досталась ему, тогда он заберет себе то, что принадлежит ей. Ее ребенка, собственноручно прирежет эту рыжую гадину, а сам вырастит его ублюдка, ради которого она отдала свои последние силы, протащив его через жерло вулкана вместе с собой.

Но ничему не конец.

Ничто не заканчивается со смертью.

Все только начинается.

Возможно, Лес хотел остудить его голову и до замка он добирался так долго, что его успели нагнать волки. Им даже хватило смелости задать свои никчемные вопросы, словно ему было дело до ответов на них.

Перехватив у одного из побратимов лук, он натянул тетиву. Стрела попала точно в цель, черная ворона упала на белый снег, и копыта лошади вдавили ее вглубь. Следом упала еще одна и еще. Волки за его спиной угрюмо молчали, но ему было плевать, он чувствовал силу, переплетающуюся с яростью, в стальной канат.

К замку они прибыли за полночь. Никто, конечно, не спешил им открывать. У задней двери, выходящей в окружавший половину замка лес, не было охраны, потому что никто из местных не поднимался так высоко, чтобы добраться до замка. Дома местных жителей были в низине, и уж тем более никто не совался без надобности в лес, потому дверь была без охраны. Ее охранял лес, и о ней, знали только обитатели замка и то не все, а лишь допущенные к царским покоям приближенные.

Дернув дверцу на себя, он выдрал ту из арки, и когда она упала в снег, вошел внутрь. С тихим криком в темную щель между дверей забилась фрейлина. Рядом с ней с тихим стуком упал один из стражников, чей шлем смялся от удара об стену.

Хорошо, что лицо было скрыто. Безличный некто, кого не жалко. Он разворошит это гнездо, как и обещал ей. Не оставит камня на камне. Пусть лучше они запомнят его как чудовище, чем как неудачника, потерявшего все, что когда-либо любил, уступив последнее, чем дорожил рыжему выскочке. Ну, или пусть они его добьют и тогда все закончится для них двоих. Его устроят оба варианта.

Достаточно быстро стало ясно, что замок фактически пуст. Осталось только несколько человек из прислуги, забившейся словно крысы в погреба и совсем немного стражников. Ни ребенка, ни рыжего ублюдка, никого. Перебив всю стражу и так и не добившись от них информации, куда все делись, пришлось найти повитуху и отвесить той несколько оплеух с обещанием отдать ее волкам, не желавшим участвовать во всем этом, но все равно прикрывавшим его спину, пока он расправлялся с оставшимися в замке воинами. Воспитанники безумного короля наблюдали воцарение достойного своего предшественника, преемника.

— Ее ввысочество… ее высочество… — Стуча зубами и заливая слезами белое от ужаса лицо, начала с трудом отвечать ворона, такая же типичная, как и вывернувшая ему всю душу ведьма: черные глаза, черные волосы, похожие черты лица, точеный нос. Все они на одно лицо эти вороны, словно одна мать их родила. Только у этой вокруг испуганных глаз морщинки. — Она… она попросила…

Он встряхнул ее за волосы на затылке.

— Быстрее. — Процедил он ей, подтянув к своему лицу. — Пока я не прикончил тебя.

Цепляясь руками за его запястье на своем затылке, она, глотая воздух и слезы, начала объяснять, что отъезд короля и наследника были спланированы давно. Что до последнего в замке оставался лишь король и королева-мать, с небольшим войском они ожидали рождения ребенка. Еще до рождения ребенка они уговаривали королеву уехать в поместье мужа, но она отказалась.

— Как только ее высочество родила, она отдала ребенка и сказала уезжать. Все отбыли в тот же час.

Ему показалось, она улыбается. Ему показалось, он видит ворону, которая кричит в ночи и смеется над ним. Желание стереть веселье с ее лица, оказалось непреодолимым, но он еще не все узнал что хотел.

Он едва мог выговорить внятно слова, потому пройдясь со своей жертвой по церемониальному залу, залитому кровью тех, с кем он разделался здесь, он снова вгляделся в черные вороньи глаза.

В чужом лице он видел её. Её глаза, которые когда-то заполнял черный туман. Знакомую усмешку на тонких губах. Она обставила его как дурака. Наивного простака. Она с самого начала вертела им как хотела, и он разводился на все её глупости. Но теперь он возьмет сполна.

— К..то… — Он с трудом расцепил челюсти. Казалось, он горит и пепел оседает внутри, заполняя тьмой все пространство в груди. — Кого она родила?

— Сына.

На его застывшем лице не сразу появилась безумная улыбка. Волчьи клыки вытянулись во всю длину, впиваясь в губы.

— Ну, конечно, кого ж еще могла родить эта дрянь? Она подарила ублюдку, наследника. — Он выпрямился, запрокидывая голову назад и с шумом втянув сквозь сцепленные зубы воздух, прикрыл глаза. — Ах, если бы это была дочь... Я бы забрал ее себе и когда она повзрослела, сделал бы своей...любовницей!

Он посмотрел на служанку больными от безумия глазами.

— Разве это не справедливый был бы обмен?

Так и не получив ответ и вспомнив о том, что нет никакой дочери и не будет, как и Влады больше не будет и никем не удастся заткнуть дыру в груди, он сцепил челюсти и отшвырнул от себя женщину. Глаза заволокло пеленой боли. Под ребра словно нож вошел. Тот самый, что висел у него на ремне. С вороной на одной из сторон.

— Вспомни, душечка… — Пережив приступ боли, он вернулся к вжимающейся в подножье трона женщине и, опустившись перед ней на одно колено, провел рукой по черным волосам. — Когда она родила своего ублюдка. Она передала ему свою силу?

Запечатанная в вежливости ярость и горящие золотом волчьи глаза напугали сильнее угроз. Тихий всхлип сорвался с разбитых губ.

— Я не знаю…

Рука сжала волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову.

— Знаешь.

— Ннет! Я…

Он еще раз тряхнул ее.

— Ты сидела у ее постели, когда я забирал ее! Ты была с ней! Все видела и знала!

Увы, разговаривать там было уже не с кем, женщину колотило так, что она ни то, что ответить не могла, у нее с трудом получалось дышать. Он бы скрутил ей шею, но ему уже и так было мерзко от самого себя, и ее смерть ничем ему не поможет, как не помогли смерти всех, кто лежал в тронном зале.

Выпустив черные волосы из своих окровавленных рук, он поднялся на ноги и шатаясь, обошел трон, поднялся по ступенькам и тяжело рухнул в него. Запрокинул голову и, закрыв глаза, задержал дыхание, дожидаясь, когда желание сделать вдох станет невыносимым и пересилит нежелание дышать.

Он мог бы остановиться. Мог бы не продолжать. Еще была возможность откатить назад, но тогда, место ярости, займет боль, а она не даст ему ничего кроме, высасывающей жизнь пустоты, приправленной горечью воспоминаний, а ярость… ярость даст ему силу и хмель побед. Жаль, не с кем будет разделить ликование, от этих побед, потому что нет больше тех, с кем он хотел бы их разделить, но в зияющей пустоте, это лучше, чем ничего.

Стерев с лица чужую кровь, открыл желтые глаза, сполз ими с ветвей на потолке и опустился к основанию ствола. Прислушиваясь к себе и пространству, словно волк на охоте, он долго всматривался в основание ствола, где тихо пульсировала жизнь, пока не обнаружил себя возле стены. Пульс, который он почувствовал только теперь, когда вокруг все были мертвы.

Она думала, что он не сможет разворошить ее гнездо, если в нем никого не останется? Прижавшись лбом к стене, он ухмыльнулся. Кривую улыбку сменил смех, оборвавшийся вместе со взмахом руки и ударом кулака в стену.

Он мог бы использовать меч, но хотелось чувствовать, как он задушит их клан собственноручно и, возможно, боль в руке, заглушит вой в груди. Вой, взывающий со дна озера, в котором осталась она и его любовь к ней. Он надеялся оставить их обоих там мертвыми. Там же остался и он прежний.

То, что он делал, было немыслимым преступлением. Преступлением не только лишь против клана. Преступлением против порядка и основ.

Он нарушал баланс, и, выдирая воронью печать из стены, он это знал. Чего он не знал, так это того, почему он должен терять всех кого любил. Свою семью, свою любовь. Раз в этом мире нет справедливости, то почему он должен думать о его законах?

Торчащие из разбитой стены корни тянулись к вырванной печати. Он чувствовал чудовищную мощь, исходящую от печати, которую крутил в руках. Он не имел права прикасаться к ней, но он возьмет ее, потому что может. Потому что правила теперь он напишет сам.

Впервые за все чертовы годы его жизни, стало так хорошо, что смех легко сорвался с губ. Наверное, даже в постели с ней, между ее ног, не было бы так хорошо, как с этой печатью в руке.

От артефакта, по запястью, выше к локтю и плечу, потянулась черная вязь проклятья, а вместе с ней сила, которой он едва не захлебнулся. Он чувствовал, как сознание затапливает чуждая темнота и с ней борется его волк, отвоевывая себе принадлежащее ему пространство, но одному волку не выстоять против всей мощи векового клана.

Алекс пошатнулся. Тело стало полем битвы двух когда-то дружественных друг другу ветвей. Чтобы не проиграть сознание воронам, подключился волчий клан и началась война, вытеснившая все чувства и боль.

Единственное ощущение, которое осталось у него, то, за что он зацепился, переживая небывалый шторм, от которого терялись ощущения всех телесных границ, это ощущение в ногах, что он еще стоит на них и устоять, стало единственной целью, пока не завершилось сражение и он не открыл глаза.

На оцепеневших в ужасе волков смотрели разные глаза, черный вороний и волчий золотой.

--------------------

Конец первой части...❤️