Девять жизней до рассвета

40

Я не собиралась на все это смотреть. Как только этот обреченный, вместе со своим войском добрался до дерева, я сиганула в воду, надеясь, что разорву связь и вернусь в свой дом к волкам.

Сердце мое разрывалось на лоскуты, и глаза щипало от постоянных слез. Растирая веки я вдавливала глаза вглубь глазниц, в надежде перестать чувствовать это все, а может быть даже ослепнуть, чтобы этого не видеть и не знать.

Но, конечно, никуда я к себе не вернулась, не надо, видимо, в деревья камнями кидать, вынырнула я в кедровой бочке в замке ворон. Мечты сбываются. Жаль, вода там была ледяная.

Когда я ее увидела, мне подурнело еще сильнее. Не знаю, кто из этих двух обреченных мертвецов выглядел хуже, она или направляющийся к ней Алекс.

Худая, с заострившимися скулами, впавшими глазами и выпирающим животом. У меня отпали все вопросы и возмущения по поводу того, почему она просила его не приезжать и просила забыть все обещания.

В тот момент, когда я ее увидела, жалость, горе и отчаяние затопили мне всякий разум, и на мгновение мне показалось, что она написала ему, чтобы он действительно забыл, чтобы жил дальше, но чуть позже, когда чувства немного улеглись, я поняла, что те письма были не просьбой забыть, они были приглашением.

Увидев Владу, я забыла, как он ночами звал ее, разговаривая с ней во сне, потому находясь рядом, мне казалось, что был некий шанс, крошечная вероятность, что-то, что Алексу предстояло застать, прошло бы мимо него, но его сводящая с ума тоска, была предвестником беды. Он чувствовал, как уходит из нее жизнь, и сходил с ума.

Войско, отправленное на «встречу» вызвало у Алекса дурные предчувствия. Во-первых, оно было до смешного небольшим, во-вторых, состояло из небольшой части головорезов-наемников Редаргара, от которых тот сам хотел избавиться. Исключительной пробы отбросы, которых стоило бы повесить самостоятельно, а не отправлять на закуску волкам, которые разодрали их, не вынимая оружия из ножен.

Стальная рука ледяной тревоги сжимала сердце в дурном предчувствии, заставляя Алекса спешить и пришпоривать без того уже взмыленного коня. Тихий, онемевший лес не водил длинными тропами, и буквально спустя несколько десятков метров от озера, обнаружился угрюмый замок.

Только черными птичьими глазами Влада жила все эти месяцы и держалась теперь в ожидании него. Непростая беременность и тяжелые роды, начавшиеся на месяц раньше положенного срока, забрали у нее последние силы, а то, что осталось, она отдала своему недоношенному сыну.

Черноволосый мальчишка, слабый и ни на что не реагирующий, закричал только тогда, когда она прижала его к себе и, улыбаясь покусанными до крови губами, поцеловала его крошечное личико, а потом, приоткрыв губы, передала всю свою силу ему.

Ребенок порозовел и открыл черные глаза, такие же, какие были совсем недавно у нее, а она, улыбнувшись ему выцветающей улыбкой, едва не рассыпалась в то же мгновение. С того момента, как ребенка забрали из рук и она опустилась на подушку, время шло на минуты.

— Он пришел? — Спрашивала она у глотающей слезы служанки, тихо сидящей рядом с ее постелью.

— Еще нет, госпожа.

— Он пришел? — Выплывая из забытья, снова спрашивала она.

— Нет, госпожа, еще нет.

В следующий раз, когда она пришла в себя, то была уже у него на руках. Задыхаясь, белый как снег от ужаса, он бежал с ней к озеру, в слепой надежде, что оно поможет.

— Любимый… — Он не сразу услышал ее голос, а когда услышал замер, смотря на нее во все глаза. Слезы мутной пеленой застилали глаза, и он не мог ее разглядеть.

— Почему ты… — Сдавленно начал он. — Почему ты не пошла к озеру? Почему не рожала там?! — Тихий, сдавленный голос, был криком, застрявшим в груди.

Она улыбнулась, тень ехидцы проскользнула на бледном лице.

— А озеро, по-твоему, повитуха?

Он не нашелся, что ответить, вместо этого опомнившись, что бежит с ней, а ее одеяло волочится по земле, дотянулся до своего плаща, кутая ее ледяные конечности в него и досадуя, что метал доспеха слишком холодный для нее.

Он шел к озеру и надеялся, что дерево поможет, вода поможет. Оно же спасло его по ее просьбе. И сейчас спасет, но то, с каким лицом она смотрела на него, вынуждало подозревать, что этого не случится, но эта мысль была настолько немыслимо чудовищной, что он не хотел думать об этом.

— Любимый… — Снова тихо позвала она, поднимая руку и касаясь его лица. — Почему ты не читал мои письма?

— Потому что я бы все равно пришел за тобой.

— Надеюсь, ты не выбросил их?

— Какая разница?! — Разозлился он, понимая, что не может дойти до озера так же быстро, как добрался от него до замка. Лес тянул время и не пускал. Рука ужаса и паники душила угасающую надежду, заставляя дыхание рывками вылетать из груди. — Выбросил все! — Слукавил он. Нераспечатанные конверты были в нагруднике за доспехом.

— Как же тогда ты узнаешь, как сильно я тебя люблю и какая я дура?

— Это я и без твоих писем знаю. — Уголки губ дрогнули в горькой улыбке.

— Посмотри на меня. — Позвала она, замечая, как дрожат его руки, не от усталости, а от страха, что он не успеет донести ее до озера, которое ничем ей не поможет.

Он покачал головой, чувствуя, как слезы подступают к глазам и как по-детски снова дрожит подбородок. Он хотел быть сильным рядом с ней, но получалось быть только откровенным.

— Посмотри на меня родной, любимый… посмотри на меня.

— Нет! — Крикнул он и бросился бежать сам, не зная, куда, в надежде, что просто прорвется.

— Боюсь, я не успею сказать тебе то, что должна... — Голос становился все слабее. Каждый раз, закрывая глаза, она с трудом их снова открывала. Веки тяжелели, и утекало время. — Остановись.

Если бы не метал доспеха, горящее в агонии сердце выпрыгнуло бы из груди и упало в снег. Остановившись, он вскинул взгляд на самые верхушки сосен, туда, где серое небо спрятало солнце, а потом, взлетев высоко-высоко, в надежде сбежать от боли, вместе с хрустальной надеждой рухнул вниз, опуская взгляд на нее и опускаясь на колени с ней, чтобы успеть прижать ее к себе в последний раз. Чтобы успеть ее согреть, пока она не остыла.

— Прости меня... — С трудом открыв глаза, она посмотрела на него. — Прости меня. Это все моя вина.

Он качал головой, не соглашаясь прощаться. Он хотел сказать ей что-то, но не мог, потому что вой рвался из груди и единственное, на что оставалось сил, это прижимать ее к себе и стискивать зубы.

— Какая же глупая я была… какая дура… я думала… — Она дотянулась до его лица и коснулась своими ледяными руками теплой щеки. — Я подумала, что настанет день и ты, как и мой отец, разлюбивший мать, разлюбишь меня. — Она ненадолго прикрыла глаза, вспоминая и проживая тень воспоминаний, нелепую причину фатальной ошибки.

— Это предположение… Я чуть не задохнулась от боли. Я думала, что нет ничего ужаснее, чем это… но теперь… — Она посмотрела на него полными горечи и слез глазами. — Теперь я понимаю, какую глупость совершила, спрятавшись за силой, которая была мне дана, чтобы остаться с тобой… Это не мама выбрала этот брак, это я сбежала в него от предательства, которого ты не совершал… Прости меня.

— Не прощу! — Процедил он, не видя ее сквозь слезы и прижимая к себе. — Я не прощу тебя!

Он все же дошел до озера, но спасать там было уже некого. Она давно остыла, и ледяная вода, в которую он слепо зашел, сам не поняв, как дошел до дерева, приняла ее в свои объятия вместе с ним.