Девять жизней до рассвета

34

Вскинув руки вверх и оттолкнувшись ногами от земли, я плавно вошла в воду под деревом, чья крона закрывала уже почти все пространство вокруг озера и вдоль песчаной косы. Дом в лесу возле него, почти полностью исчез, оплетенный корнями. Теперь он чем-то напоминал печати, такое же нечто опутанное со всех сторон корнями как лианами.

Выгнувшись в воде, так чтобы не соприкоснуться с корнями на дне озера, я проплыла вдоль дна, чувствуя, как распирает грудь от желания вдохнуть, но я решила продержаться сколько смогу. Разрезая воду руками, оплыла почти половину острова, когда не выдержав, с шумным вдохом всплыла на поверхность.

Как только в легкие попал кислород и я немного отдышалась, заметила несколько дней непоявлявшегося ворона. Он сидел угрюмой гаргульей у моих вещей на берегу и смотрел на меня. Видно, пришло время вернуться.

Выбравшись из воды, тщательно выжала волосы, которые почти дотягивались до ступней, и перекинув их за спину, подняла с влажного после дождя песка одежду. Белая блузка, юбка, кинжал на пояс.

Собрала снова волосы и заплела косу, скрутив ее в небольшую ракушку на затылке, так чтобы хоть немного сократить длину. Заколола двумя шпильками еще влажные волосы и, подставив руку ворону, помогла тому пересесть на плечо.

До того как я приблизилась к замку, со всех сторон ко мне стали подтягиваться окружившие его волки, опасно щерившие пасть, но не нападавшие, потому что больше чем волков, было ворон вокруг. Мой старый друг недовольно кричал при виде них, перебирая лапами и вскидывая тяжелые крылья.

По мере того как я приближалась к замку, юбка становилась длиннее, темнее и тяжелее, под ней появлялся шелестящий подъюбник, а торс стягивал жесткий корсет, заставляющий держать спину ровнее и не позволяя нормально дышать.

В этот раз, как и в прошлый, тревога холодила кожу под одеждой, сдавливая внутренности лучше корсета, но все же сейчас, все было несколько иначе. Ничего не изменилось снаружи, лишь что-то существенно поменялось внутри. После того как мне приснился Артём, я словно с чем-то, наконец, примирилась и это что-то, стало, наконец, частью меня.

Замок, а не его развалины, во всем своем былом величии, показался из-за деревьев, когда окруженная волками, я прошла большую часть уже знакомого пути. Серый и хмурый, гордый и непобедимый, окруженный кружащим над пиками крыш вороньем, он, тем не менее, мерцал в памяти развалинами, которыми ему предстоит стать.

Сердце болезненно сжалось внутри, но не было времени на слезы и боль, ноги уверенно несли меня через задний двор, прямиком в темные коридоры подземелья.

Отдав ожидающей меня старухе корни, которые обнаружила в собственных руках, отмахнулась от подбежавших придворных и спустилась по винтовой лестнице в подземелье. Следом, оставив пост, увязалась охрана. Несмотря на свой суровый вид, вели они себя почти как дети, любопытными глазами, смотря на свою странную королеву. Поэтому она не стала их прогонять. Все равно, что детей лишать радости, тем более, кроме них, никто из придворных не решился идти следом, а личную свиту, приставленную матерью, она, как видно, разогнала уже давно.

Чеканя шаг по каменным ступеням и в полной тьме, спускаясь в подземелье, я чувствовала себя легкой шлюпкой, которую поднимали и опускали черные волны, над которыми у меня не было никакой власти, но у нее она была. Я больше не смотрела со стороны, я была ее забившейся в угол сознания частью, наблюдающей оттуда сама за собой и за ней. Уже и не знаю кто из нас кто.

На середине лестницы ощутимо потянуло сыростью и холодом. Кто-то глухо и натужно кашлял вдали, звенели ржавые цепи, и едва слышный писк крыс доносился из темных углов.

Видно кто-то из воинов за моей спиной, принес факел и тот немного развеял тьму, в которой она видела так же хорошо, как и при свете дня. Стоило спуститься в подземелье, вдоль коридора которого тянулись камеры заключенных, как те один за другим оживившись, подходя к толстым прутьям клетки и зовя к себе через прутья, протягивая руки и причитая о помиловании, жалуясь на ошибку и оговор.

По ощущениям, я поняла, что она не собиралась останавливаться возле камер, но один из заключенных, так убивался и кричал, что она все же остановилась посередине коридора и медленно развернувшись, подошла к нему. Стоило ей остановиться напротив его камеры, как он умолк, изменившись в лице и явно пожалел о том, что привлек внимание.

Пока, утративший былой запал, заключенный сбивчиво рассказывал, как приехал в столицу, чтобы продать свой товар, а его ограбили и заперли несправедливо в темнице, потому что он не дал на лапу, она видела, как за его спиной, раскинулся лес, в котором у небольшого каравана, в две телеги и три лошади, невольник вместе со своим уже мертвым напарником, расправлялся с семьей своего нанимателя.

Четверо детей, муж и жена. Напарника торговец убил, а вот его не успел… тела всей семьи до сих пор лежали в лесу, вместе с разоренными телегами.

— Почему его еще не казнили? — Спросила она, у начавшего оправдываться воина, пытавшегося пояснить, что дело не во взятке, но ей его пояснения были не нужны.

— Он ждет суда. — Откашлявшись, пояснил тот же воин.

— Привязать к столбу на площади и сечь, пока сам не издохнет. — Отойдя от решетки, за которой вцепившись в свои волосы завыл узник, она остановилась у следующей камеры.

Там сидели четверо рыжих прихвостней мужа. Всех поймали за дебош, из-за которого погиб юный сын трактирщика, но они также изнасиловали нескольких женщин, пока добрались до трактира, и все это действо разворачивалось перед ее глазами ясно и ярко как на ладони.

— Повесить всех.

Так, от камеры к камере, она шла и останавливалась, смотря на кадры, от которых мне становилось дурно, и если бы я могла закрыть глаза и этого не видеть, я бы это сделала, но ее глаза были и моими, а она их не закрывала.

Остановившись у предпоследней камеры, я уже готовилась увидеть очередную мерзость, но не увидела ничего кроме леса и бегущих волков. Четверо полуголых мужчин поднялись на ноги, поклонились, но на колени, как предыдущие узники, не упали.

— Одеть их, накормить, дать лошадей и отпустить.

Такое решения явно удивило присутствующих, а их стало больше чем несколько дежурных воинов, но никто не возразил, все вели себя так тихо, будто их тут нет. Двери камеры открыли, но мужчины не ушли, прося позволить им, остаться. Спорить с ними никто не стал, потому что все ждали, что будет, когда она дойдет до последней камеры, отличающейся от остальных тем, что в ней не было прутьев, только дверь.

К тому моменту, когда в двери, которую никто не открывал, провернулся замок и она сама распахнулась, появилась старуха с небольшим ведром и чистыми тряпками. Она зашла в теплую, даже жаркую из-за печной трубы камеру, где растянувшийся на сене, прикованный руками к стене лежал мужчина.

Застыв в дверях, королева широко распахнув черные птичьи глаза, смотрела перед собой, видя, как в лесу, вместе с этим парнем бегает смеющаяся черноволосая девушка, в которой она не сразу узнала себя, а когда узнала, в камнем скованной груди, острой спицей, напомнила о себе сбивающая дыхание боль.

Разрезая равнодушное фарфоровое лицо тонкими дорожками, из черных птичьих глаз побежали слезы, а вскоре тьма растаяла и в желтые волчьи глаза, посмотрел уже человек.

— Зачем явилась? — Выплюнул он сквозь зубы, но она не ответила.

Воины занесли факел, но Влада попросила еще и масляную лампу, потому что теперь было видно не так ясно, как раньше.

Прикованный руками к стене, он, сцепив зубы от боли, сел, смотря на нее зло и обиженно.

— Ляг, пожалуйста. — Попросила она, садясь на низкую скамью рядом с ним.

— Прибереги свою заботу для рыжего ублюдка.

Пришедшая вместе с королевой старуха размахнулась и шлепнула его по голове тряпкой, проскрежетав беззубым ртом, чтобы тот лег на живот.

— Отстань, бабка… — Пробубнил Алекс, но когда старуха замахнулась снова, все же лег, стараясь не морщиться от боли.

После того как принесли масляную лампу, а факел закрепили на стене над Алексом, жуткие раны спины расцвели во всей красе. Засохшая корками кровь, рассеченная и буграми запекшаяся кожа, больше напоминавшая трещины от землетрясения.

Я чувствовала, как отпечаток этих до сих пор кровоточащих ран, появлялся у нее под ребрами, причиняя физическую боль. Ей было настолько плохо, что какое-то время ничего не происходило, потому что она не могла взять себя в руки и просто смотрела на его спину.

— Если ты пришла сюда полюбоваться, то лучше бы тебе вернуться к рыжему выродку, раздвигать перед ним но… — Бабка размахнулась и шлепнула Алекса по макушке и лицу смоченной в отваре тряпкой. Звонкий шлепок заглушил слова. Алекс умолк, отворачиваясь и сжимая закованные в кандалы руки в кулаки.

Махнув рукой, королева выпроводила толпившихся у стены воинов и, засучив рукава, под руководством старухи, дрожащими руками принялась промывать раны, смывая запекшуюся кровь и грязь.

Алекс шипел и ругался, требовал, чтобы его оставили в покое, получал от бабки и ненадолго умолкал, пока, наконец, продолжающая беззвучно плакать Влада, не закончила промывать раны, растянувшиеся от предплечий, до ягодиц.

— От твоих соленых слез щиплет раны. — Глухо произнес Алекс, переставший окусываться когда почувствовал как дрожат руки у набравшей в рот воды Влады, которая так и не дала старухе сделать все за нее.

Вытерев запястьем глаза, Влада шмыгнула носом, втягивая сопли.

— Смотри, мозг свой вместе с соплями не втяни, а то совсем думать будет нечем.

Бабка хотела снова замахнуться, но впервые едва ли не за месяц улыбнувшаяся Влада, остановила ее, указав на отвар в небольшом котелке. Предстоял самый неприятный этап, во время которого все шуточки закончились, предстояло нанести варево из корней на раны. К концу процедуры, мокрый от напряжения Алекс отключался.

По ощущениям это было даже больнее, чем сами удары, но Алекс чувствовал, что благодаря его собственной регенерации и мази из корней вечного дерева, которые Влада явно сама принесла из леса, потому что иной возможности достать их нет, кожа быстро стягивалась. Возможно, уже завтра будут вполне себе надежные рубцы.

— Принеси чистые пелены и носилки. — Приказала она старухе, а когда та ушла, поднялась на ноги и открыв дверь, подозвала одного из стоящих у стены воинов. — Подготовьте крытую телегу с упряжкой в одну лошадь и провизию, чтобы хватило на неделю пути, одному человеку. Теплое одеяло. А еще… — Она посмотрела в упор на воина, который, не выдержав ее взгляд, отвел глаза. — Если кто-то из наших, захочется уйти с ним, пусть уходят. Это не будет изменой. Время до рассвета.

Воин скрылся, а на глаза попались, сидящие у стен, бывшие узники, не ушедшие, когда их отпустили. Как только они поймали ее взгляд, попросились подойти, она кивнула.

— Мы пришли за ним… — Еще раз поклонившись, тихо сказал самый старый из них. — Он наследник…

— Я знаю, кто вы, и зачем пришли. — Оборвала она. — Ждите тут. Сегодня вы заберете его.

Услышав новость, все четверо упали на колени, благодаря и обещая, что волки не забудут ее милость. Ничего не говоря она вернулась в камеру, за ней закрылась дверь и щелкнул замок, который нельзя закрыть изнутри.

Он спал взмокший от жара печи и собственной температуры. На светлой ткани, пропитанной мазью, к счастью, так и проступила кровь, значит раны стягивались как надо.

Влажные волосы налипли на лицо. Она долго смотрела на него, прежде чем решилась коснуться волос, чтобы убрать одну из прядей с лица. Он не проснулся, и она позволила себе больше: тонкие длинные пальцы нырнули в густую шевелюру, пропуская сквозь пальцы рыжие пряди, с которых от ее прикосновений сходил рыжий цвет и проступал светлый, почти белоснежный.

Рыжий цвет его волос, ее заслуга. Ее первая удачная попытка соприкоснуться с силой рода, чтобы скрыть его природу, но отец все равно все понял, когда увидел его, ухмыльнулся, но ничего не сказал. Если бы отец был жив… она бы уже пересекла лес вместе со своим израненным волком.

Она была бы рядом с ним, чтобы испить пьянящую чашу его мести на двоих, за его род, за погибших родных, чтобы подарить ему будущее, где их дети объединят два древнейших рода, стоявших у корней и сидящих в ветвях великого древа жизни с момента его возникновения. Все могло бы быть иначе...

Она сняла с его рук кандалы, возможно, слишком рано, он мог проснуться и натворить глупостей, но оковы на его руках, последнее, что она хотела бы видеть, и возможно, это последняя возможность прикоснуться к нему, пусть даже спящему.

Щелкнул замок на запястьях, и те, свободные от пут, рухнули вниз, но она не дала им упасть, перехватив натертые кандалами запястья. Он дернулся, даже ненадолго приподнял голову, от чего она перестала дышать, но в итоге так и не проснулся. Она опустила осторожно его руки, сжав одну из них в своих руках и подтянув к себе, опустилась на пол рядом с ним, чувствуя как стискивает рука боли горло.

Стараясь не шмыгать носом и не капать слезами на его руки, она прижала к себе его расслабленную кисть, закрывая глаза и позволяя себе ненадолго представить будущее, которое не наступит никогда.

Утро, отец и матушка спят, дремлют на своих постах воины, она выгребает из шкатулки с драгоценностями все, что там есть, оставляет под подушкой заранее подготовленное письмо и, переодевшись в одежду прислуги, уходит с зарей, вместе с ним в лес, просит разрешения у дерева, оно бы разрешило, и, потом отдав все почести, отправляется дальше в лес.

Их ждут битвы, другой замок, новый дом. Какой он? Она никогда его не видела, но множество раз представляла. Алекс часто рассказывал про свой дом, жалуясь, что вороны живут слишком высоко. Его дом был в скале, и на первый взгляд не бросался в глаза, потому что в отличие от ворон, как он говорил, волки не выпендриваются.

На соленых от слез губах растянулась улыбка. Он всегда так бесил ее этим замечанием. Жаль ей не познакомиться с его матерью, не узнать, на кого похож Алекс, на отца или мать? Но их дети будут похожи на деда с бабкой. Их будет четверо, две вороны и два волка. Вороны вернутся к деду в гнездо, и Алекс будут недоволен.

Промчавшаяся беззаботная юность, прошла в мечтах о будущем, разбившихся на осколки о надгробие отца. Все началось гораздо раньше, со смертью первого бастарда, но пока был жив отец, она могла позволить себе ни о чем не думать и мечтать.

Мечтать о том, как принесет голову предателя, Алексу на день рождения, при его дворе уже было множество ее людей, но после смерти отца, стало ясно, что личная месть гораздо более приятное чувство и она не может лишать этого удовольствия Алекса. Ему нужно было вернуться в свою стаю и лично разобраться с предателем, это его война, и она не может подарить ему незаслуженную им победу.

Сильно зажмурившись, она прижалась губами к сбитым костяшкам на его кулаке, чувствуя, как снова бегут горячие слезы по лицу.

— Пошли со мной… — Хриплым голосом тихо попросил проснувшийся Алекс, сжимая осторожно в горячих руках ее ледяные пальцы.

От этих слов стало еще хуже. Тело содрогнулось от спазма, и тихий, едва слышный, вой сорвался с губ, которые она сразу же прикусила. Высвободив руку, он обхватил ее, притягивая ближе и прижимая к себе, в свои горячие от температуры объятия. От него пахло кровью, терпким отваром, немного потом.

Кожа горячая и родная, хотелось впиться в нее зубами, чтобы оставить след, чтобы запомнить соленый вкус его кожи и металлический привкус крови на языке, возможно, это перекроет горечь в сердце, но укус не помог. Содрогаясь от боли, она давилась в его плечо слезами, чувствуя, как крепко он прижимает ее к себе, словно бы это поможет вдавиться в друг друга и остаться единым целым навсегда, а не на несколько коротких мгновений. Мгновений которым предстоит стать сокровищами воспоминаний.

Когда в дверь постучали, его руки стали каменными. Она уже не плакала, просто дышала им, запоминая запах, тепло его кожи, горячее дыхание и горькие поцелуи, его теперь белые волосы. Заправив прядь ему за ухо, она покачала головой, отвечая на незаданный вопрос и пытаясь запомнить его образ сквозь слезы. Он также отрицательно, замотал головой, сжимая ее сильнее и роняя голову ей на плечо.

— Не отпускай меня. — Тихо сказал он, обдавая кожу на шее горячим дыханием и сжимая ткань платья на её спине в кулаках. — Иначе я вернусь и разорю твое гнездо. Вырежу всех рыжих ублюдков, включая твоего муженька, и все равно заберу тебя.

Зажмурив глаза и на ощупь, найдя его губы, поцеловала в последний раз, а потом разорвав поцелуй, добралась до ушной раковины и хрипло прошептала:

— Буду ждать.