Диего

Глава 9

Следующие несколько дней тянутся в тумане скуки, стресса и неудовлетворенных желаний. Днем я торчу в комнате со стопками книг и DVD-плеером и кучей дисков Blu-ray. По вечерам Диего позволяет мне работать в баре, и я продолжаю искать возможности сбежать, но не выходит.

За барной стойкой на стене есть телефон, но там всегда кто-нибудь есть, так что у меня даже нет времени схватить его и набрать 911. У входной двери дежурит вышибала, и единственный выход — через кухню. Но там есть шеф-повар и пара штатных поваров. Мне никогда не пройти мимо них.

Нелепость и несправедливость ситуации жгут меня изнутри. Мне не дают уйти. Я заложница. Работаю в баре, полном людей, и ни один из них и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне. Я совершеннолетняя гражданка Америки, а прав у меня меньше, чем у заключенного в тюрьме.

Все, что могу сделать, — это пока не высовываться и притворяться кроткой и покорной. Это роль, к которой я привыкла, роль, к которой привыкли многие женщины в Синдикате. Мы вынуждены скрывать нашу силу, наш истинный свет, и действовать за кулисами, как Борджиа, тайно строя козни, планируя и манипулируя.

Проходя по бару в коротких шортах, чувствую, что Диего наблюдает за мной. По крайней мере, один раз за вечер он взял за правило хватать меня, прижимать к стене и целовать, проводя руками по груди или обхватывая ладонями попку. Он очень открыто демонстрирует, что теперь дочь Умберто принадлежит ему. Мафиози сплетничают, как школьницы; теперь слух об этом разнесется по всему городу. Диего все глубже вонзает кол в сердце моего отца и втаптывает его репутацию в грязь.

Ненавижу, что, зная, что меня просто используют, я никогда не прерываю поцелуй. Когда его губы прижимаются к моим, закрываю глаза и чувствую, как весь мир исчезает. Остаемся только мы в нашей собственной вселенной, он жадно впивается в меня, и всего на минуту я могу забыть, где я и что со мной стало.

Я ощущаю постоянную потребность в нем, пульсирующую между ног, когда он рядом. Но больше не хочу ночей, когда он доводит меня до оргазма, а потом отправляет в свою комнату, потому что это унизительно и больно. Поэтому стараюсь вести себя безупречно, делаю все, что он мне говорит, чтобы у него больше не было поводов наказывать меня. Его наказания всегда носят сексуальный характер, и у меня не хватает сил противостоять ему.

По крайней мере, работа не дает сойти с ума от скуки. Больше никто не пытается ущипнуть меня за задницу или даже прикоснуться ко мне. Пару раз Сьерра пыталась пихнуть мой поднос, но я схватила ее за горло и сжимала до тех пор, пока ее лицо не покраснело, не обращая внимания, что она царапалась и колотила меня по рукам. Весь бар зааплодировал, и я отпустила ее, отступила назад и предложила разобраться прямо там.

После этого она оставила меня в покое.

Кажется, я нравлюсь Брук, поэтому однажды вечером решаю рискнуть. Убираю столик и тихо спрашиваю: — Ты не могла бы как-нибудь стащить для меня мобильник? Возможно, оставить его в ванной под крышкой унитаза?

Она даже не удостаивает меня взглядом.

— Я собираюсь оказать тебе самую большую услугу в твоей жизни..., — мое сердце преисполнено надеждой... — И притвориться, что я не слышала, как ты просишь меня подписать мой собственный гребаный смертный приговор. Никогда больше не проси меня об этом.

Она разворачивается и уходит, а надо мной сгущаются тучи обреченности. О чем я только думала? Она права. И с моей стороны было несправедливо просить ее пойти на такой риск. Она едва меня знает, а я понимаю, что Диего делает с теми, кто переходит ему дорогу.

Около полуночи Диего говорит, что моя смена закончена, и поднимается со мной наверх. Он ведет себя спокойно и отстраненно, а у меня внутри возникает тревожное чувство. Неужели Брук все-таки настучала на меня?

Он велит мне подождать в гостиной, а затем приносит платье, легкую куртку и туфли на высоком каблуке, и это все вручает мне. Платье сшито из какого-то дешевого полиэстера, и, похоже, ткани бы едва хватило, чтобы обтянуть диванную подушку.

— Мы идем гулять, — говорит Диего. — Я еще не достаточно тебя показал. Я ожидаю, что ты будешь вести себя наилучшим образом.

— Я всегда вела себя наилучшим образом, несмотря на все, что ты со мной сделал, — жестко отвечаю с обидой в голосе.

Он хватает меня за подбородок.

— Не притворяйся, что не думаешь о побеге каждую секунду. Я постоянно вижу, как ты оглядываешь бар, пытаясь найти выход, — мое сердце замирает. Похоже, я не так уж и скрытна, как мне казалось. — У тебя не будет возможности сбежать. А если попытаешься, то пострадаешь не только ты. Анджело отдал тебя мне, и если ты не подчинишься его приказу, это равносильно неповиновению твоего отца. Анджело, скорее всего, прикажет убить твою мачеху и братьев.

— Разве не этого ты хочешь? — не могу скрыть горечи в своем голосе. — Полного уничтожения моего отца и всех его близких, чтобы ты мог показать всем, какой ты серьезный и крутой мужик?

— Вообще-то я не горю желанием убивать домохозяек и детей, хотя и делаю все необходимое, чтобы получить то, что нужно мне, — он смотрит на меня с жалостью. — Такова жизнь, Доната. Я знаю, что у тебя все плохо, но ты не должна тянуть за собой остальных. Не делай ситуацию хуже, чем она должна быть. Мы поняли друг друга?

— Абсолютно, — твердо отвечаю я. И даже не спрашиваю, можно ли мне пойти переодеться в своей комнате, просто сбрасываю одежду и натягиваю платье. Это платье с завязывающейся лямкой на шее, а подол едва ли прикрывает ягодицы.

— Сними трусики, — говорит Диего. Он что, издевается надо мной? Нет, видимо, нет. Когда снимаю нижнее белье, мое лицо пылает от гнева.

Его горячий и чувственный взгляд скользит по мне, и я вздрагиваю, когда мое тело откликается. Он хватает меня и притягивает к себе, и я чувствую, как его эрекция пульсирует в штанах. Он зарывается лицом мне в шею и покусывает ее. Мое предательское тело загорается для него. Внутри вспыхивает жар, и я подавляю стон удовольствия.

— Если хочешь остаться со мной на ночь, можешь, — бормочет он, — убедить меня.

Никогда.

— Твой член быстрее сморщится и отвалится, — огрызаюсь, отталкивая его от себя. На это он только смеется.

— Надеюсь, ты будешь разговаривать так же, когда мы придем в клуб, чтобы у меня был повод отшлепать твою сексуальную задницу на глазах у всех.

Хватаю куртку и надеваю ее, но она едва ли прикрывает меня. Он ведет меня вниз по лестнице, а я все одергиваю подол, чувствуя себя униженной. Меня выводят через заднюю дверь, на улице прохладно не по сезону, так что, по крайней мере, я благодарна за куртку. Случайные проявления заботы и покровительства Диего сбивают меня с толку и застают врасплох, но в этом жестоком новом мире я приму любую доброту, которую предложат.

Лимузин с тонированными стеклами ждет прямо здесь, в переулке. Мой взгляд устремляется в конец переулка, вопреки всему надеясь, что там есть какой-нибудь выход, какой-нибудь свидетель, который услышит мои крики о помощи, но Диего запихивает меня в автомобиль слишком быстро, чтобы я успела хоть что-то предпринять.

— Что я тебе говорил? — рявкает он и сильно щиплет меня за сосок. Вскрикиваю от боли.

— Ты ублюдок!

— Я видел, как ты оглядывалась по сторонам, словно собиралась сбежать, — его голос достаточно резок, чтобы разрезать плоть. — Тебе было необходимо напоминание. Следующее не будет таким нежным.

Разозлившись, отворачиваюсь и смотрю в окно. Он игнорирует меня всю дорогу. Мы едем около двадцати минут, прежде чем лимузин заезжает на подземную парковку.

Рокко и Кармело, по-видимому, ехали на переднем сиденье лимузина. Они и Диего сопровождают меня наверх, в частный клуб, и швейцар, окинув нас быстрым взглядом, пропускает внутрь. Если верить вывеске над дверью, клуб называется Heaven. Я слышала об этом месте; Сара часто здесь тусуется. Она пыталась уговорить меня улизнуть из дома и прийти сюда с ней, но меня бы схватили в ту же секунду, и это стоило бы мне жизни.

Из динамиков гремит музыка, а девушки в бикини танцуют в клетках. Вокруг расхаживают девушки, предлагая зажигалки и сигареты, что придает этому месту странный оттенок гламура Лас-Вегаса. Танцпол слева забит до отказа, там же дюжина кабинок, одна из которых пустует.

Узнаю многих из присутствующих. Вижу пару садовников отца, несколько телохранителей дяди, одного из поваров отца. Горечь подступает к горлу и грозит задушить меня. Ни один из них не станет мне помогать. Они не испытывают ко мне ни малейшей преданности: смотрят на меня жадными глазами и злорадно улыбаются. Это истинный показатель того, насколько все ненавидели моего отца; до сих пор я этого не осознавала.

Диего садится за столик и усаживает меня к себе на колени. Клаудио и Рокко занимают противоположную сторону. Рука Диего скользит мне под платье. Я извиваюсь и пытаюсь оттолкнуть его, но рука только поднимается выше.

— Сиди спокойно, — приказывает он, — или я возьму тебя прямо здесь, на столе.

— Ты сказал, что это будет мой выбор! — ужасаюсь я. Он намеренно занял первое место от входа в кабинку, и все видят, что он делает. Его пальцы скользят между губами моей киски, проникая в самые интимные места. И что еще хуже, я мокрая для него. Меня тошнит. Как мое тело может так реагировать, прямо здесь, на публике? Почему даже самое легкое его прикосновение делает меня такой слабой?

Он водит пальцем прямо между влажными складочками, и я подавляю стон желания? Возмущения? Не знаю.

— У тебя есть выбор. Делай, что тебе говорят, и уйдешь отсюда девственницей.

К нам спешит официантка и принимает заказ на напитки. Слава Богу, она не смотрит на мои ноги и на руку Диего между них. Когда она уходит, снова пытаюсь слезть с его колен, но он крепко держит меня за руку, продолжая поглаживать. Я позорно мокрая, возбуждение смешивается с гневом, и я очень боюсь, что он доведет меня до оргазма прямо здесь, на глазах у всех.

— Пожалуйста. Остановись, — захлебываюсь словами. Ненавижу умолять его, так сильно ненавижу это, но мое дыхание учащается, и я знаю, что его пальцы покрыты моей влагой, а я не хочу кончать на глазах у всех. Только не это. Пожалуйста, позволь мне сохранить хоть каплю достоинства.

— Тогда не дергайся, как хорошая девочка, — прекращаю сопротивляться, и он останавливается. Затем наклоняется и шепчет мне на ухо: — Мне нравится, как ты реагируешь на меня. Это очень сексуально. Ты должна просто позволить себе насладиться этим.

— Единственное, чем бы я сейчас насладилась, так это наблюдением за тем, как ты задыхаешься и умираешь, — говорю тихо, потому что если кто-нибудь услышит, Диего меня накажет.

— Какая твердость духа для такой избалованной маленькой принцессы. О, я забыл, ты же не хочешь, чтобы я тебя так больше называл, — он лижет мою шею, и я вздрагиваю, потому что между бедер вспыхивает пламя. — Ты не принцесса. Ты воин. Мне нравится, как ты сражаешься со мной. У меня от этого охренеть как встает.

— Оставь эти сладкие речи, — бормочу я. — Единственная причина, по которой ты это делаешь, — это желание показать всем, что ты превратил дочь Умберто в шлюху, так что можешь не продолжать.

— Неправда, красавица. Ты так сильно меня возбуждаешь, что я едва сдерживаюсь, чтобы не сорвать с тебя одежду и не трахнуть прямо здесь, — его грубые слова должны оскорбить меня. Они не должны влиять на меня, побуждая умолять о разрядке, которую способен даровать только он.

Официантка возвращается и ставит перед нами напитки.

Рокко щелкает пальцами и показывает на свои бедра. Мерзость. Но ее глаза загораются, она забирается к нему на колени и обвивает руками его шею. Она красива, но у нее грубые черты лица, а волосы обесцвечены настолько, что я удивляюсь, как они не ломаются при малейшем прикосновении. Они с Рокко начинают целоваться. Это происходит механически и без страсти.

Клаудио допивает свой напиток и смотрит на Диего.

— Я иду в VIP-комнату. Вернусь минут через десять, — у меня такое чувство, что он собирается заняться безучастным сексом, каким сейчас наслаждается Рокко, но не хочет делать этого на публике.

— Пойдем со мной, малыш? — воркует блондинка. Клаудио равнодушно пожимает плечами и позволяет увести себя.

Бросаю взгляд на Диего.

— Как долго мы еще здесь пробудем? Ты достиг своей цели.

Он отвечает с акульей улыбкой: — Столько, сколько я, блядь, захочу. Мне нужно поздороваться с некоторыми людьми. Похвастаться новой игрушкой. Эй, Бруно! — он машет мужчине, который пялится на нас, и тот подходит. Меня начинает тошнить.

Это водитель лимузина отца. Мое лицо заливается румянцем.

Он скользит взглядом по моему платью.

— Мило, — ухмыляется он. — Всегда было интересно, как выглядят эти большие сиськи. Папочка одевал ее как монашку.

В ужасе поднимаю на него глаза. Бруно вел себя как почтенный дядюшка, угрожая любому, кто хотя бы случайно взглянул в мою сторону. Как он смеет так со мной разговаривать?

— Отец узнает об этом и отрежет тебе язык, — выплевываю я.

Бруно только смеется: — Я больше не работаю на него, — усмехается он. — Теперь я подчиняюсь Анджело. У твоего отца сейчас трудные времена, можешь не рассчитывать на его помощь.

Он снова смотрит на мою грудь, а потом с надеждой глядит на Диего. Проводит языком по толстым губам, и его тусклые глаза загораются.

— Думаю, а не мог бы я...

Застываю от ужаса.

— Диего. Нет. Пожалуйста, — умоляю я.

Диего качает головой, глядя на Бруно.

— Нет, — в его голосе появляются нотки раздражения. Бруно улавливает это и убегает.

В течение следующего получаса полдюжины бывших сотрудников отца подходят поздороваться с Диего. Я вынуждена сидеть у Диего на коленях, пока он болтает с ними, поглаживая мою грудь под платьем и играя с интимными местами. Иногда он заставляет меня извиваться, и они смеются над этим. Окинув отчаянным взглядом комнату, замечаю, что все взгляды устремлены на нас, люди подмигивают друг другу и подталкивают друг друга локтями. На глаза наворачиваются слезы, и мне приходится усиленно моргать, чтобы не заплакать.

Пытаюсь напомнить себе, что я Розетти, и что бы эти люди ни делали со мной, не изменит этого. Но, находясь сегодня в этом зале, чувствую, что мое имя больше ничего не значит. Отец всегда вел себя так, словно в наших жилах течет королевская кровь, но эти люди, работавшие на мою семью последние несколько десятилетий, не испытывают к отцу ни малейшей лояльности. Они жаждут нашего уничтожения. Я ненавижу их с лютой, тошнотворной яростью, но в то же время задаюсь вопросом, почему они так сильно ненавидят нас. Что же сделал отец, чтобы заслужить такое неуважение?

Наконец Диего достает бумажник и протягивает мне стодолларовую купюру.

— Сходи в бар и принеси мне односолодовый Glenlivet.

Бар находится в другом конце помещения. В этом, конечно, весь смысл. Беру куртку и демонстративно натягиваю ее, решив хоть немного прикрыться. Она скрывает грудь, но не интимные места. Настолько короткая, что не прикрывает ни задницу, ни промежность, которую демонстрирую на каждом шагу.

Пересекаю зал так быстро, как только могу, кожа горит под презрительными взглядами бывших слуг моего отца. В баре натыкаюсь на девушку и, бормоча возмущенное «извините», швыряю стодолларовую купюру на барную стойку.

— Односолодовый Glenlivet, — обращаюсь к бармену.

Девушка поворачивается и разглядывает меня, а у меня отвисает челюсть. Это Сара. Она здесь с каким-то дружком, жалким пронырой по имени Джонни, который обнимает ее за плечи. И она смотрит на меня так же, как и все остальные, — как будто я грязь на ее ботинках.

— Серьезно? — усмехается она, оглядывая меня с ног до головы. — Я слышала, что у тебя новая компания, но это просто смешно. Ты что теперь берешь почасовую оплату?

Слезы, наворачивающиеся на глаза, грозя вот-вот пролиться. Никогда, даже в самые тяжелые минуты, я не могла представить, что Сара будет так обращаться со мной. Я считала ее одной из немногих настоящих подруг. И никогда бы так с ней не поступила, даже если бы она по каким-то причинам поссорилась с семьей. Я считала ее хорошим человеком. Как она может быть такой?

— У меня нет выбора, — говорю тихим, сердитым тоном, — Диего в буквальном смысле держит меня в плену. Если попытаюсь уйти, он прикажет своим телохранителям остановить меня.

— О, перестань драматизировать, — насмехается она и, прежде чем уйти, нарочито жестко врезается в меня, а Джонни следует за ней.

Сара мне не поможет. Она просто захлопнула дверь у меня перед носом. И когда она уходит, чувствую, что мое сердце разбивается.

Смотрю на напиток, который бармен только что поставил передо мной, и импульсивно хватаю стакан виски и залпом выпиваю его.

— Три рюмки вашей лучшей текилы, — говорю я.

Он пожимает плечами и спешит выполнить просьбу, расставляя рюмки в ряд передо мной.

— Лайм и соль? — спрашивает он.

Игнорирую его и опрокидываю три рюмки, одну за другой.

— Еще три, — громко заказываю я.

Он просто смотрит на меня.

— Я так не думаю, — бармен подает сигнал Диего через всю комнату.

— Как скажешь, — отхожу от бара и направляюсь на танцпол. Я почти никогда не пью, и алкоголь ударяет в голову. Диего хочет уничтожить меня? Что ж, я дам ему то, что он хочет.

Кружусь по танцполу так быстро, что платье взлетает вверх, обнажая меня для всех присутствующих. Музыка звучит в моей голове, и я кричу во всю мощь своих легких: — Юху! Это то, ради чего вы сюда пришли? Полюбуйтесь!

Один глупый парень набрасывается на меня и пытается схватить за промежность. Сжимаю руку в кулак и бью его с такой силой, что чувствую, как хрустит его нос, а брызги крови разлетаются во все стороны.

Алкоголь — это чудесно. Обожаю алкоголь. Теперь я буду пить каждый день, избавляясь от боли, унижения и...

Спотыкаюсь, падаю на колени и снова поднимаюсь. Я буду пить постоянно. Мне нравится это головокружение. Оно лучше грусти, злости и страха. Снова кружусь и не знаю, что происходит с платьем, но, кажется, оно болтается где-то на талии.

Упс. Диего подхватывает меня и перекидывает через плечо. Платье задралось, выставив меня на всеобщее обозрение.

Смутно понимаю, что Рокко пинает парня, который пытался схватить меня. Втаптывает его в землю. Комната дико кружится, и я изо всех сил стараюсь не блевануть на спину Диего. Может, быть пьяной, в конце концов, — не так уж и здорово. О Боже, все движется, а я просто хочу, чтобы оставалось на месте.

Диего выносит меня из клуба и несет вниз по лестнице, обратно на парковку. Клаудио и Рокко следуют за ним. Все кружится. Когда он опускает меня, меня рвет на бетон, пока Рокко заводит машину.

По дороге меня мутит, и Диего, не говоря ни слова, просто гладит меня по спине. Когда мы добираемся до дома, он несет меня в ванную. Заставляет несколько раз прополоскать рот, а затем дает аспирин и какой-то разведенный порошок и убирает волосы с лица, пока я пью воду. Он надевает на меня большую футболку, а затем натягивает трусики.

Падаю в его объятия.

— Я готова, — лепечу я. — Давай. Возьми меня. Я сделаю все, что ты захочешь.

Он заставляет меня встать.

— Только не так.

— О, ты в-з-друг стал брагородным? — язык заплетается.

— Не-а. Просто мне не нравятся пьяные телки. Когда начнешь умолять об этом, Доната, ты будешь трезвой и с ясной головой. А сейчас давай пройдемся.

Целый час он заставляет меня ходить по квартире, прежде чем, наконец, отводит в свою спальню и укладывает там.

Утром просыпаюсь в его постели.

Оглядев комнату сквозь плотную завесу собственных волос, вижу его, сидящего в кресле напротив меня. У него странное выражение лица. Он наблюдает за мной со странной нежностью и беспокойством, но это выражение исчезает, как только он понимает, что я проснулась. Внезапно он становится холодным и незаинтересованным.

С трудом заставляю себя сесть. Комната вращается.

— Ты не спал всю ночь? — бормочу, сползая с кровати. Ноги словно превратились в желе, и я держусь за спинку кровати.

Он пожимает плечами.

— Не хотел, чтобы тебя вырвало, и ты захлебнулась рвотой во сне.

— Почему? — спрашиваю я. Вчерашнее предательство Сары все еще жжет изнутри, как кислота. — Разве для кого-то это будет иметь значение?

Он встает и выводит меня из комнаты. Мне хочется, чтобы он сказал, что для него это будет значить больше, чем весь мир.

— Анджело ожидает, что я доставлю тебя к нему через три недели.

Сгибаюсь пополам, и меня рвет прямо на его ботинки.