Диего

Глава 16

В комнату врывается Диего, выглядя сердитым и напряженным. У него в руке бутылка воды и, как ни странно, пара резиновых перчаток.

— Что происходит? — спрашивает он у Клаудио. — Я слышал крики.

Клаудио пожимает плечами.

— Она настоящая королева драмы. Для тебя это новость?

— Что происходит? — мой голос хриплый. — Где Анджело? — я хочу пить. Диего подходит, садится рядом со мной и протягивает бутылку воды.

— Разве Клаудио не сказал тебе?

Не могу отдышаться. У меня начинается приступ паники.

— Диего. Диего. Пожалуйста, — хватаю ртом воздух. — Я в доме Анджело?

— Конечно, нет, — его удивляет, что я вообще спрашиваю.

— Зачем Клаудио фотографировал меня?

— Чтобы отправить Анджело, — он хмурится, смотря на Клаудио. — Разве ты не объяснил? Я сказал тебе объяснить, если она проснется, когда меня не будет в комнате, ублюдок.

Клаудио бросает на него скучающий взгляд.

— Мы это уже проходили. У меня есть навыки, но быть нянькой — не в их числе, — и он выходит из комнаты, закрыв за собой дверь.

Диего секунду смотрит ему вслед, а затем снова обращает внимание на меня.

— Ты в порядке. Ты в безопасности, — он надевает резиновые перчатки, затем протягивает руку и умело вынимает пластиковый катетер из моей руки. Где он этому научился? Кажется, смутно припоминаю, как отец упоминал, что Диего был парамедиком. Что неплохо для парня и его друзей, в которых регулярно стреляют. — На самом деле тебе не нужна была капельница. Это было сделано исключительно для фотографий, для Анджело, — затем он достает из кармана ключ и отстегивает наручник. Спускаю ноги с кровати.

— Давай-ка снимем с тебя эту рубашку.

— Чтобы ты мог выставить меня напоказ перед своими друзьями? — защищаясь, говорю я. Выброс адреналина, гнев и ужас, которые испытала, проснувшись, все еще жгут мои вены, как кислота.

Его взгляд становится ледяным.

— Только если ты меня разозлишь. И ты начинаешь делать это прямо сейчас, так что сбавь тон, — он указывает на кровать. Понимаю, что рядом со мной лежат сложенная футболка и лифчик. Быстро снимаю испачканную рубашку, а Диего начинает срывать окровавленные бинты с моего торса. Под бинтами нет никаких повреждений.

— Пожалуйста, расскажи мне, что происходит.

— Мы в безопасном месте. Тебя ранили в руку. Пришлось наложить несколько швов.

Опускаю взгляд на руку, которая действительно болит.

— Кто-то стрелял в меня? Кто? Когда? Я думала, Рокко накачал меня наркотиками.

— Да. Я должен был это сделать, чтобы благополучно вытащить тебя оттуда. Пока мы ехали, на нас напали. Я почти уверен, что это снова были русские.

— Ты не пострадал? — тревожась, спрашиваю я.

Он криво улыбается: — Тебе не все равно?

Меня это обижает.

— Ты знаешь, что мне не все равно. Это абсолютное безумие, но это так.

— В меня не попали, мне повезло. Как и тебе. Тебя едва задело. Я заплатил врачу целое состояние, чтобы он не только всю тебя перевязал, но и сказал Анджело, что в тебе полно дырок, и мы не знаем, выживешь ли ты. Анджело нужны были доказательства, поэтому Клаудио просто сделал фотографии и отправил ему. Вот почему мы приковали тебя к кровати в этой комнате — чтобы убедить его, что ты пленница. Анджело не будет интересоваться тобой, по крайней мере, пару недель. Он не захочет иметь с тобой дело, когда ты ранена. Он, конечно, больной ублюдок, но ему не нравится трахать девушек с многочисленными пулевыми отверстиями.

Стараюсь вернуть ясность сознания. Бешено колотящееся сердце наконец-то начинает замедляться.

— Что... почему ты заставил Клаудио сидеть со мной?

Он снова смотрит на дверь, а затем переключает внимание на меня.

— Мне нужно было сделать несколько звонков. Пытался выяснить, кто в нас стрелял, решал вопросы по бизнесу. Он должен был все тебе объяснить. Позже надеру ему задницу за это.

— Итак... — оглядываю комнату, пытаясь собраться с мыслями. Мой мозг словно обмотан ватой. — Я все еще твоя пленница?

— Куда бы ты пошла, если бы сбежала? У тебя нет денег, Анджело нашел бы тебя в два счета, — он уклоняется от ответа, у него это хорошо получается. — Единственный способ обезопасить себя от него — это пойти в полицию, рассказать все, что ты знаешь, и попасть в программу защиты свидетелей, о чем, уверен, ты знаешь. Я бы оказался в тюрьме, а мафия бы охотилась за тобой до конца твоих дней.

— Я бы не стала рассказывать о тебе копам, — бормочу я.

— Детка. Да ладно, — укоризненно говорит, — у тебя бы не было выбора. Если бы ты хотела получить защиту, тебе пришлось бы ответить на любой вопрос, который они зададут.

Меня захлестывает отчаяние. Это правда. А это значит, что он меня не отпустит. Значит, что рано или поздно, хочет того Диего или нет, Анджело может схватить меня.

Я стону: — у меня в голове такой туман. Который час?

— Два часа ночи. Отдохни немного, — опускаюсь обратно на подушку. Он забирается ко мне в постель и обнимает меня. Кладу голову ему на плечо, и усталость наваливается на меня. Мне хочется задать еще несколько вопросов, но я так устала, а присутствие Диего невероятно умиротворяет. Чувствую себя защищенной и желанной, как будто нахожусь именно там, где должна быть. Даже здесь, в этой маленькой комнате, где меня держат против моей воли. Не успеваю опомниться, как уже крепко сплю.

Утром меня осторожно будят, и я резко вскакиваю, паникуя, пока не вспоминаю, где нахожусь. Я встаю. Чувствую себя прекрасно, действие наркотика закончилось, и у меня всего лишь несколько швов на руке, но Диего настаивает на том, чтобы помочь мне дойти до ванной и принять быстрый душ. Когда пытаюсь возразить, он грозится отшлепать меня.

После душа иду на кухню, где меня ждут кофе, подгоревшие блинчики и бекон. Это маленькая, простая комната, не оформленная в элегантном индустриальном стиле, как его квартира. На полу потертый пожелтевший линолеум, кухонный стол сделан из какого-то примитивного, поцарапанного дерева, стулья разные, не из набора. Шкафы выглядят так, будто сделаны из древесно-стружечной плиты. Окна заколочены.

Клаудио стоит у двери. У него синяк под глазом. Он хмуро смотрит на меня.

— Сожалею о вчерашнем, — бормочет он.

Неужели Диего действительно ударил своего лучшего друга из-за меня? Мне приятно, хотя и не должно.

— Тебе стоит извиниться. Я ни черта тебе не сделала, а ты вел себя со мной просто ужасно, — холодно говорю я.

— Не принимай это на свой счет, он ко всем относится как мудак, — Диего буравит Клаудио суровым взглядом. — Однако с этого момента он будет выполнять мои приказы, если не хочет, чтобы я, блядь, переломал ему ноги.

Клаудио нетерпеливо смотрит на Диего.

— Я извинился. А теперь мне нужно заняться тем дерьмом, что ты поручил мне. Можно я пойду?

— Да, думаю, это хорошая идея, — Диего отчеканивает каждое слово так резко, что можно порезаться. Клаудио, кажется, этого даже не замечает.

Клаудио выходит из комнаты. Накладываю себе подгоревшие блинчики и бекон, а Диего наливает кофе и ставит кружку передо мной, прежде чем присоединиться.

— Как тебе? — спрашивает Диего через минуту.

— Отличный кофе. Ты упустил свое истинное призвание.

— Черт, ты хочешь сказать, мне следовало стать бариста, а не убийцей? — он лукаво ухмыляется. — Но я имел в виду завтрак.

Блинчики жесткие и резиновые. Бекон имеет привкус угольных брикетов.

Вежливо улыбаюсь: — Превосходно, спасибо.

— Ты лжешь, да? — вздыхает он. — Я отлично готовлю кофе, но повар из меня дерьмовый.

На самом деле я очень тронута. То, что он постарался приготовить завтрак для меня, пока я спала, невероятно мило.

— Имею в виду... я съела это и выжила.

— А вот это уже высокая оценка.

По какой-то причине это подстегивает меня.

— Возможно, мне даже не придется промывать желудок, — поддразниваю я.

— В последний раз я готовлю для тебя завтрак, — говорит он, но его губы подергиваются, когда он пытается сдержать улыбку.

— Обещаешь? — откусываю еще кусочек блина. Он хрустит, и я не могу не скривиться. — М-м-м, такой... резиновый.

— Доната, — теперь он открыто смеется, — продолжай в том же духе, и я повременю с кофе.

— А вот это уже страшная угроза, — делаю глоток кофе, чтобы проглотить блин, не подавившись.

Доев, встаю, чтобы отнести посуду в раковину, но он машет мне: — Я сам.

— Значит ли это, что ты больше не хочешь, чтобы я была твоей служанкой? — спрашиваю, когда он убирает со стола. — И не станешь выставлять меня напоказ перед своими друзьями без одежды? — пожалуйста, пожалуйста, скажи «да». Пожалуйста, позволь нам остаться такими навсегда. Пожалуйста, позволь мне быть твоей девушкой, а не пешкой.

Он садится напротив и смотрит на меня, в его взгляде нет ни капли раскаяния.

— Если ты будешь вести себя уважительно со мной в присутствии моих людей, то да. Я сделал то, что должен был.

Он имеет в виду, что унизил моего отца и разрушил его репутацию. Ощущаю едкое чувство вины за это. Мой отец нехороший человек, и большую часть времени он даже не был хорошим отцом, но он все еще мой отец. И я — причина его падения.

— Ты понимаешь? — настаивает он. — Ты можешь говорить более свободно, когда мы остаемся наедине. Но ты не можешь ослушаться приказа или нахамить мне в присутствии моих людей и остаться безнаказанной.

Киваю в знак согласия.

— Поняла, — Семья — это старомодное, шовинистическое сборище, и любой мужчина, который позволит женщине проявить к себе неуважение на публике, долго не протянет. Но не все так уж плохо: мужчины также невероятно заботятся о своих женщинах, а жен и матерей уважают и, по большей части, относятся к ним очень хорошо.

Диего пошел на многие уступки. Кажется, что сейчас все идет как по маслу, но мне нужно кое-что узнать. Не хочу задавать этот вопрос, но все же делаю это: — Куда мы собирались вчера вечером?

Его глаза темнеют, когда он хмурится.

— Не задавай вопросы, на которые не хочешь получить ответ.

— Но я хочу знать. Ты все-таки отвез меня домой к Анджело?

— Я же сказал, что нет.

Разочарование вспыхивает внутри меня, обжигая, как жгучее пламя. Он намеренно уходит от ответа. Не понимаю. Стал бы он лгать мне? У него нет причин для этого. Я его пленница, и если он хочет передать меня Анджело, то пусть сделает это, я все равно не имею права голоса. Но он что-то скрывает, что-то действительно важное, и это сводит меня с ума.

Я все еще не могу ему доверять. Это последний барьер между нами. Он держит мою судьбу в своих руках, но не говорит, что задумал, и я совершенно беспомощна. Внутри меня закипает разочарование. Резко встаю, выхожу из комнаты и спешу обратно в свою маленькую тюремную камеру.

Он следует за мной, и я пытаюсь захлопнуть дверь прямо у него перед носом, но он врывается в комнату и хватает меня сзади. Прижимает к себе. Его руки обхватывают меня, удерживая в ловушке, и я чувствую, как его эрекция упирается мне в спину.

— Отпусти меня! — отталкиваю его руки, впиваясь ногтями в кожу.

— Ты не имеешь права закрываться от меня, — рычит он мне в ухо.

— Но ты закрываешься от меня!

— Да. Жизнь несправедлива, — он покусывает мою шею, а я изо всех сил пытаюсь сдержать гнев. Он играет с моей жизнью, черт бы его побрал.

— Назови мне хоть одну вескую причину, почему я вообще должна иметь с тобой хоть что-то общее!

Он кусает меня за плечо.

— Для начала я держу тебя в плену и сохраняю тебе жизнь. Так что у тебя нет особого выбора.

— Этого мало.

Он утыкается мне в волосы и вдыхает так, словно мой запах — самые сладкие духи.

— Потому что ты мне нужна, — бормочет он. — Ненавижу, что ты мне нужна, но это так.

Перестаю сопротивляться.

— Почему ты ненавидишь это? — уязвленно спрашиваю я.

— Потому что ты рушишь мои планы. Потому что нужда в людях делает тебя слабым и уязвимым, а это последнее, что я могу себе позволить.

— Я тебе нужна? — расслабляюсь, снова прижимаясь к нему.

— Ты знаешь, что да.

— Нет, не знаю. Ты не очень-то умеешь делиться своими чувствами.

Его руки крепче обхватывают меня.

— Моими чувствами? Ты, блядь, настоящая заноза в заднице, сводишь меня с ума, и я думаю о тебе каждую минуту, — его голос пропитан эмоциями — гневом и желанием. — Я люблю в тебе все. Даже когда ты борешься со мной. Особенно когда ты борешься со мной. Ты единственная девушка для меня, Доната. Если я не могу заполучить тебя, мне не нужна ни одна другая.

От его слов дыхание перехватывает. Он говорит искренне, действительно так считает. Чувствую, как рушатся защитные стены вокруг моего сердца.

Он разворачивает меня к себе, горящим взглядом испепеляя меня. Удерживает в плену своих рук. Но сейчас я не хочу от него убегать.

— Шрамы на запястьях от веревки, — шепчу я. — Когда мне было двенадцать, отец настоял, чтобы мачеха связывала мне руки на ночь, чтобы я не... не трогала себя, — я подавлена. Жду, что он начнет смеяться, издеваться.

Его глаза становятся темными, как море во время шторма.

— Вот ублюдок! Какой же он долбаный урод.

Теперь я стесняюсь. Я только что открылась ему и дала то, о чем он просил все это время, и теперь... знаю, что за этим последует.

— Я все тебе рассказала, — мой голос такой тихий, что я сама едва его слышу.

— Да, рассказала, — его глаза пожирают меня, губы кривятся в хищном оскале. — И в ближайшие тридцать секунд ты будешь лежать на этой кровати, широко раздвинув ноги, или я буду пороть тебя, пока ты не заплачешь.