Диего

Глава 22

Минуту спустя комната уже кишит полицейскими. Еще через пару минут они находят одеяла, чтобы прикрыть нашу наготу. Затем спешно выводят нас. Примерно в квартале от дома стоят машины скорой помощи. Полицейские ведут нас к ним, поддерживая, когда спотыкаемся.

Русские девушки что-то лепечут им, размахивая руками в попытке объясниться. Копы задают нам вопросы, но я лишь бормочу что-то невнятное, притворяясь ошеломленной и с трудом соображающей. Саре даже не нужно притворяться, она в полубессознательном состоянии.

Меня трясет, я продрогла до костей, хотя на меня набросили одеяла. Мужчине снесли голову в нескольких дюймах от меня. Ко мне приставали, надо мной издевались. Я больше никогда не увижу Диего.

И я уже начинаю сомневаться в себе. Не знаю, правильное ли решение приняла. Часть меня жалеет, что я не поехала с ним, даже если бы мы провели вместе лишь несколько дней. Я бы лежала в его объятиях. Таяла бы от его поцелуев. Но после Анджело бы ждал меня?

Пока мы мчимся к больнице, смотрю в окно. Свобода. Я свободна, могу пойти куда угодно, могу делать что угодно. Так почему же я чувствую такое опустошение и уныние?

Этот день кажется вечностью, но еще только вечер.

Следующие несколько часов проходят как в тумане. Мне разрешают помыться. Затем выдают больничную сорочку и проводят осмотр. Я отрицаю факт изнасилования. В целом со мной все в порядке, если не считать шишек и синяков. Приходит правозащитник и пытается поговорить со мной, а я вежливо, но твердо говорю, что сейчас не готова к разговору. Перед уходом она оставляет свою визитку.

Сижу на кровати в отделении неотложной помощи, занавески вокруг меня задернуты. Входит офицер полиции и пытается допросить меня, а я убедительно делаю вид, что слишком расстроена, чтобы говорить. Мне нужно придумать, что сказать, чтобы защитить Диего.

Думаю, русские девушки сдадут своих похитителей. Яша уже мертв. Но знали ли они о Вячеславе? В любом случае, у него проблемы. Полиция наверняка начнет расследование, как только выяснит, кем был Яша, и, возможно, федералы тоже. Девочки не знают ничего, что могло бы навести копов на Диего, и хорошо.

Вскоре после ухода полицейского занавески раздвигаются, и появляется Сара. Ее лицо опухло и в синяках; ей досталось больше, чем мне. Ее сопровождает знаменитый отец, который в защитном жесте возвышается над ней, положа руку ей на плечо. На нем красивый темно-синий костюм, но сам он выглядит чертовски плохо. Волосы растрепаны, под глазами залегли мешки; словно лет на двадцать старше, чем на предвыборных плакатах.

Сара молча кладет на кровать сложенную стопкой одежду, сумочку и туфли. Заглядываю в сумочку: внутри пачки банкнот и мобильный телефон. Должно быть, здесь тысяч десять долларов, а может, и больше.

Ее отец смотрит на меня со жгучей ненавистью.

— Я даю тебе это, потому что Сара умоляла меня об этом. И это больше, чем ты заслуживаешь. Все, что случилось с моей дочерью, произошло из-за тебя. Ты будешь держаться от нее подальше, слышишь? Или я тебя прикончу.

— Папочка! — вскрикивает Сара, ее глаза застилают слезы. — Не разговаривай с ней так! Я рассказала тебе, что произошло. Это на сто процентов моя вина. И если бы ты только захотел помочь, когда я сказала тебе, что ее похитили...

Мне надоело, что меня третируют физически и словесно.

— Вы оба ошибаетесь, — говорю я. — Во всем, что случилось с вашей дочерью, виноваты вы, сенатор Филлмур. Вы продажный сенатор, вы тусуетесь с бандитами, и ваша дочь оказалась втянута в это. Она бы никогда не встретила Джонни, если бы не вы.

— Тихо! — яростно шипит он. — Знаешь, что я могу с тобой сделать?

— Простите, не могли бы вы угрожать мне погромче, продажный сенатор? — повышаю голос. Его глаза расширяются от тревоги и гнева. — Я знаю о вас слишком много, чтобы вы пытались давить на меня своим авторитетом, — добавляю, но уже тише.

Медсестра заглядывает и хмурится.

— Все в порядке? — спрашивает она меня.

Смотрю на нее с видом маленькой беспомощной девочки, натягивая на себя простыню, как будто мне страшно.

— Сенатор только что угрожал мне, и я хочу, чтобы он ушел.

Сенатор Филлмор прожигает меня взглядом, способным раскалить сталь, и выходит, а Сара следует за ним. Она останавливается, оглядываясь на меня.

— В одном он прав, — говорю я хриплым от горя голосом. — Тебе не стоит находиться рядом со мной, я опасна. Ты не должна иметь ничего общего с этим миром. Я люблю тебя, Сара, спасибо, что прикрываешь меня. Но это должно быть прощанием. Если ты позвонишь мне, я не отвечу. Ради твоей же безопасности.

Медсестра стоит на месте.

— Сара, пойдем! Сейчас же! — кричит ей отец.

По ее лицу текут слезы, но она кивает.

Когда она уходит, я чувствую себя совершенно одинокой. Медсестра покидает палату, я откидываю простыню и быстро сбрасываю больничную сорочку, натягивая брюки и блузку. Руки все еще трясутся; а перестанут ли когда-нибудь?

Выглядываю из-за занавески и вижу, что Сара с отцом ушли, а полицейский, который пытался поговорить со мной, теперь флиртует с медсестрой, сидящей на сестринском посту. Знаю, что долго тянуть время не удастся. Копы потребуют ответов. У отца Сары целая армия адвокатов, которые проконтролируют, чтобы ее показания никак не обличили сенатора, но я сама по себе.

Поспешно выхожу из палаты и выбегаю на улицу.

И тут звонит мобильный телефон. Неизвестный номер. Кто может знать, как со мной связаться?

Идя по тротуару, отвечаю.

Это Диего.

— Доната. Не вешай трубку, — от одного только его голоса по телу пробегают мурашки.

— Откуда у тебя этот номер?

— У меня везде есть связи. В том числе и в офисе сенатора. Это не имеет значения, мне нужно с тобой поговорить, — нетерпеливо заявляет он, — о твоем отце.

— Что с моим отцом? — с беспокойством спрашиваю я. У отца наверняка есть люди, которые ищут меня. Я удивлена, что они не попытались прийти в больницу. И он бы сразу же передал меня Диего или ублюдку Анджело.

— Нам нужно встретиться. Я пришлю за тобой кого-нибудь. Ты все еще в больнице?

— Ты больше не имеешь права мне приказывать, — жестко говорю я. — И пошел ты к черту за все, что ты со мной сделал, Диего. Я люблю тебя, ты знаешь это? Но это глупая, саморазрушительная любовь к тому, кто не отвечает взаимностью, к тому, кто использовал меня ради мести. И кстати, я ничего не рассказала копам и никогда не расскажу. Но это все, что ты получишь от меня, Диего.

Почему слезы текут по моим щекам?

Я сбежала и могу делать все, что захочу. У меня вся жизнь впереди. Мне не придется выходить замуж за старого морщинистого мафиози, меня не будут насиловать, а после отправлять в бордель. Я свободна, как никогда. Я должна быть переполнена радостью. Но радости нет, потому что свобода означает, что я больше никогда не увижу Диего.

— Это взаимно, я люблю тебя, — голос Диего дрожит от переполняющих его эмоций, шокируя меня. Никогда прежде не слышала, чтобы он звучал так. — Я должен был сказать тебе раньше. Ты же знаешь меня, я не умею говорить о своих чувствах. Я был дураком, Доната. Я не должен был так с тобой обращаться. Были и другие способы добраться до твоего отца, мне не следовало использовать тебя таким образом. Мне нужно поговорить с тобой лично, — упрямо продолжаю молчать, — пожалуйста, — чувствую, как неприятно ему произносить это слово. — Встретимся в кафе Maria прямо сейчас и поговорим.

Знаю, что он владеет кафе Maria, это еще одно место, которое он использует для отмывания денег. Оно находится недалеко от Capri, и этот район кишит людьми, верными Диего.

— Оно на твоей территории, — ледяным тоном заявляю я. — Ничего подобного. Я больше не попаду в плен.

— Хорошо, лучше ты услышишь это от меня, чем от кого-нибудь другого. Твой отец мертв, Доната.

Я покачнулась на месте. Такое чувство, будто земля ушла прямо из-под ног.

— Когда тебя похитили, я связался с ним, чтобы узнать, не забрал ли он тебя, еще до того, как Клаудио очнулся и рассказал нам, что произошло. Твой отец начал наводить справки и выяснил, что ты у русских. Он отправился к Яше и попытался силой проникнуть внутрь, но у него не было никакой поддержки.

— Что? — тихо произношу я. Его слова долгим протяжным эхом отдаются в ушах.

Мне кажется, он повторяется. Кажется, он говорит, что пробудет в кафе Maria сегодня до закрытия, и завтра в шесть утра будет ждать меня.

Вешаю трубку. Он не может продолжать говорить, что мой отец умер. Я не позволю.

Слезы застилают глаза и текут по щекам.

Отца больше нет. Он умер, пытаясь спасти меня. Чувствую себя ужасно виноватой, но в то же время испытываю ужасную, странную благодарность. Я думала, что он ненавидит меня, но в конце концов он попытался меня спасти. Это так много для меня значит. Мой отец, моя кровь, моя плоть. Мысль о том, что он отказался от меня, была невыносимым бременем.

После нескольких минут бесцельного блуждания пытаюсь позвонить мачехе, как на мобильный, так и на домашний телефон, но ответа нет.

Не знаю, что делать дальше. Будет ли Анджело следить за домом мачехи? Мне некому позвонить. Разочарованная, выключаю телефон, чтобы Диего не смог найти способ отследить меня.

Уже темнеет. Беру такси до дешевого мотеля, где не просят предъявить документы, если сунуть немного наличных. Слышала, как люди отца говорили об этом.

Провожу жалкую бессонную ночь в номере мотеля. Подставляю стул под дверную ручку и молюсь, чтобы никто не вломился. Не могу перестать думать о том, как Яша забил Джонни до смерти, о руках Яши на мне...

На рассвете отказываюсь от попыток заснуть. Принимаю душ в самой заплесневелой душевой кабинке в мире и выхожу оттуда еще грязнее, чем была. Я ужасно голодна, почти ничего не ела за эти сутки, поэтому иду в закусочную, пью отвратительный кофе и уплетаю жирный завтрак. Если бы только я могла выпить кофе, сваренного Диего. Мы идеальная пара для завтрака: ему нравится, что я готовлю, а я люблю его кофе — это просто нектар богов. Каким-то образом на кухне мы двигаемся в едином ритме и никогда не мешаем друг другу.

Но я больше никогда его не увижу.

Почему он просто не мог ответить на мои вопросы? Единственной возможной причиной может быть то, что он все-таки лгал мне, что он действительно отдал бы меня Анджело, и я не могу перестать думать об этом.

Когда заканчиваю завтракать, желудок протестующе урчит, а я чувствую себя уставшей и взбудораженной одновременно.

И совершенно несчастной. Мне некуда идти. Снова включаю телефон и пытаюсь дозвониться до мачехи, но она по-прежнему не отвечает. Тогда вызываю такси и прошу водителя отвезти меня к нашему дому. Знаю, что это рискованно, знаю, что Анджело может следить за мной, поэтому прошу водителя проехать мимо и объехать район. Не вижу ни одного странного автомобиля, но все равно прошу высадить меня в квартале от дома.

Когда подхожу к дому, наш минивэн припаркован у входа. Маргарита, должно быть, только что выгнала его из гаража. Она загружает чемодан на переднее сиденье. Мои братья сидят сзади, прижавшись друг к другу. Они выглядят так же, как и я: ошеломленные и дезориентированные.

— Доната? — выдыхает она, когда я подхожу к ней. — Что ты здесь делаешь? — она выглядит собранной, макияж безупречен, ни один волос не выбивается из прически. По-моему, она вообще не плакала.

— Это правда? — спрашиваю я. — Отец пытался спасти меня от Яши, и его убили?

Ее глаза расширяются от удивления.

— Я... да... его больше нет, Доната. И я забираю мальчиков, мы уезжаем из города. Теперь меня здесь ничто не держит. Они не будут расти в этой жизни.

Киваю, испытывая тоску при мысли об отъезде, ведь тогда я действительно прощаюсь с Диего. Не хочу быть вдали от него, но ведь таков был план, не так ли? Если останусь здесь, он найдет меня.

— Хорошо. У меня есть деньги. Сара дала мне пятнадцать тысяч. Мы сможем на них прожить, пока не решится вопрос с наследством, если, конечно, Синдикат вообще позволит нам что-нибудь получить. Куда мы едем?

И тут я вижу это по ее лицу.

Она отступает на шаг, сжимая руки в кулаки. Она не хочет, чтобы я ехала с ними.

Она просто смотрит на меня, и теперь в ее глазах блестят слезы.

— Произнеси это, — выплевываю слова. Я перенесла столько ударов, что оцепенела. Уже не знаю, могу ли еще чувствовать боль.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Доната, — она прикусывает губу. — Я должна быть честной с тобой. Диего забрал тебя из-за меня. Из-за меня твой отец мертв.

— Это бред сумасшедшего, — говорю я, потрясенная.

— Нет. Это правда. Знаешь, я никогда не хотела выходить замуж за твоего отца. Это был брак по расчету; мои родители умерли, дяде надоело заботиться обо мне, и он вел себя так, словно выйти замуж за человека на двадцать лет старше — величайшая честь, которой только меня можно удостоить. Когда забеременела, я была опустошена, потому что знала, это означает, что мои дети вырастут в этом аду. Я никогда не хотела этого для них.

— Ты хорошо это скрывала, — произношу безжизненным голосом.

Она выдавливает из себя улыбку: — Не все было так ужасно. Большую часть времени Умберто обращался со мной достойно. Я никогда ни в чем не нуждалась. Мне позволяли иметь хобби. И мне нравилось, что у меня была маленькая девочка. Доната, ты была идеальной дочерью, — ее улыбка исчезает, — а я была идеальным монстром.

— Ты несешь чушь, — или я просто слишком устала и потрясена, чтобы мыслить здраво; не уверена, что именно.

Она бросает взгляд на машину, на моих братьев. Они смотрят на меня как на незнакомку. Наверное, я никогда не была так близка с ними. У нас большая разница в возрасте, и у меня были свои друзья. Но я их любила. Может быть, больше как кузенов, чем как братьев.

Маргарита прочищает горло: — Знаешь, почему я воспитывала тебя сильной, независимой, умеющей постоять за себя? Потому что всегда знала, что рано или поздно это приведет тебя к неприятностям. И ты опозоришь отца, а это уничтожит его. Поэтому я постоянно подталкивала тебя к самостоятельности. Только так я могла дать ему отпор.

— Прекрати. Просто замолчи, — мои губы произносят слова, голос тоже мой, но я ли это говорю? Покачиваюсь на месте и понимаю, что не совсем оцепенела. Я все еще чувствую боль.

Она была единственной матерью, которую я знала с тех пор, как мне исполнилось восемь. Она заботилась обо мне. Научила меня готовить. Читала мне сказки на ночь, которые мама купила для меня, когда была беременна. Она наряжала меня, как маленькую принцессу, и хвасталась мной перед всеми своими подругами. Она говорила мне, что я сильная, умная и храбрая. И все это было притворством?

— Я не могу взять тебя с собой, Доната. Мне нужно увезти мальчиков из города, и если ты поедешь с нами, я брошу вызов Анджело. Разве ты этого не понимаешь? — она жестом показывает на них, на ее лице отчаяние. — Он найдет нас, Доната. Или Тиберио, или кто-то из Совета. Я должна разорвать все связи, если мы хотим начать все сначала.

Рука сильно дрожит, когда роюсь в сумочке и достаю пачку денег, которые дала мне Сара.

— Отлично. Возьми. Они тебе понадобятся. Для мальчиков, — они все еще мои братья, даже если я чувствую, что они отдаляются и оставляют меня в одиночестве.

Она качает головой.

— Мне это не нужно, Доната. У меня достаточно денег.

Удивленно смотрю на нее, вспоминая, как звонила ей из бара, и она утверждала, что у нее нет ни цента.

— Ты манипуляторша, лживая сука.

— Да. Я сделала то, что должна была, ради своих мальчиков. Я долго планировала наш побег, — тихо говорит она. — Прости меня, любовь моя, — она пытается погладить меня по щеке, но я отстраняюсь.

Уходя, бросаю последний взгляд в ее сторону и вижу, что она плачет, забираясь в минивэн. На ее гладких щеках остаются следы туши.

Хорошо.

Машина отъезжает, а она даже не оглядывается. Даже не оглядывается.

Чувствую себя так, словно меня пнули в живот и выбили из меня весь дух. Кто я? Большую часть своей жизни я была послушной дочерью Умберто Розетти. Затем в течение короткого, напряженного периода — пленницей, заложницей, пешкой. А потом я стала девушкой Диего. Позволила себе притвориться, что он любит меня, хотя бы ненадолго.

Все это у меня отняли. Теперь я никто. Сирота. Бездомная. У меня нет ни жизни, ни работы, ни будущего.

Меня тошнит.

Снова вызываю такси. Когда машина приезжает, прошу водителя отвезти меня в кафе Диего. Мне все равно, что он со мной сделает. Как можно причинить боль человеку, которого не существует?