Диего

Глава 4

Мои пальцы путаются в ее волосах, пока я тащу ее по коридору. Она брыкается как дикая кошка, когда я заталкиваю ее в спальню, а воздух сотрясает смех Клаудио и Рокко.

Моя спальня большая и просторная, у дальней стены на стальном каркасе стоит кровать с балдахином в форме гигантского куба.

Захлопываю за собой дверь и подталкиваю ее к кровати, прежде чем отпустить и отступить, чтобы посмотреть, что она будет делать дальше. Она не разочаровывает. Как только отпускаю, она поворачивается и бежит к двери. Настигаю ее в считанные секунды, вдавливаю лицом в закрытую дверь и прижимаюсь к ней, ноющий член упирается в джинсы. Хватаю ее за руки, прижимая их к бокам.

Она научится. В нашем мире мужчина правит, а женщина подчиняется. Она не может вот так бросать мне вызов.

— Хочешь выйти из комнаты? Я не возражаю. Я могу наказать тебя у них на глазах. Они с удовольствием посмотрят. Или могу наказать тебя здесь. Что выберешь?

— Здесь... здесь, — в каждом слове сквозит ненависть.

Отступаю и указываю на кровать.

— Ложись на спину, раздвинь ноги.

Нехотя она пересекает комнату. Опускается на кровать, поверх шелковистого покрывала голубовато-серого цвета, и раздвигает ноги примерно на пятнадцать сантиметров.

Подхожу к кровати и встаю рядом, возвышаясь над ней. Несколько мгновений просто любуюсь ею. Круглой, тяжелой грудью, которую она обычно скрывала нелепыми бабушкиными лифчиками. Плоским животом и треугольником густых кудрей медового цвета под ним. Вдыхаю сладкий аромат ее возбуждения.

Она такая красивая. Ее гнев, непокорность — топливо, подпитывающее ревущий костер похоти, пылающий в моих чреслах, потому что они смягчаются и подслащиваются влечением, которое она всегда испытывала ко мне.

Ее грудь вздымается и опускается, а сияющие глаза блестят от непролитых слез. С моей стороны неправильно поступать вот так с ней, но она — средство для достижения цели. Способ уничтожить Умберто и отомстить за отца.

Значит ли это, что моя душа проклята? Возможно. Но если для меня нет искупления, я могу наслаждаться. Анджело приказал наказать ее и убедиться, что все об этом узнают, поэтому я выполню приказ, даже если мне это ненавистно — хотя это не так. Прежде чем закончится этот месяц, я попробую на вкус каждый дюйм плоти моей плененной принцессы и заставлю ее кричать от удовольствия, несмотря ни на что.

Мне бы хотелось рассказать ей больше о том, что на самом деле ждет ее в будущем, но я напоминаю себе, что у меня есть планы, и они ее не касаются. Я ничего ей не должен. Она будет делать то, что ей скажут, будет служить своей цели, а потом я покончу с ней. Это все, что ей нужно знать на данный момент.

Она смотрит на меня, ее глаза — голубые озера страха.

— Давай, — говорит она дрожащим голосом, — чего ты ждешь?

Она не имеет права диктовать, когда мне ее наказывать.

— Просто любуюсь своей новой игрушкой.

— Я ненавижу тебя, — ее голос дрожит, а взгляд скользит ниже.

Ложь.

— Ты не собираешься умолять? — с интересом спрашиваю я.

— Я никогда не буду умолять! — выплевывает она.

Презрительно кривлю губы.

— Потому что говорить «пожалуйста» — ниже твоего достоинства.

В ответ получаю сердитый взгляд.

— Я всегда говорю «пожалуйста» и «спасибо», потому что это просто хорошие манеры, — надменно заявляет она, — потому что я выросла не в сарае.

Она поднимает руки, чтобы прикрыть грудь и промежность. С меня хватит ее дерзкого неповиновения. Одним быстрым движением оказываюсь на ней, седлаю ее бедра и заламываю руки над головой.

— Ну же, тебе нечего стыдиться. У тебя великолепное тело, — дразню я, пока она извивается.

Она сердито смотрит на меня.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть скромной.

— С таким телом, как у тебя, есть.

— Это настолько нелепое заявление, что я даже не собираюсь удостаивать его ответом, — фыркает она.

— И все же ты только что это сделала, — провожу свободной рукой по ее левой груди и обхватываю ее ладонью. — Ты и твой дерзкий ротик. Ты просто не можешь удержаться. Будет весело ломать тебя.

Она пытается высвободить запястья из моей хватки, и когда я сжимаю их, то чувствую нечто странное. Бугорки. Сдвигаю руки, чтобы увидеть то, что нащупал. Что-то вроде выпуклого шрама или мозоли.

— Что это? — спрашиваю я, притягивая ее запястья ближе к себе и осматривая их. Ее красивые щеки вспыхивают, и она отводит взгляд.

— Что значит «это»? — она замирает, и ее голос становится громче, когда она отворачивается от меня, фактически транслируя ложь снова.

— Эти шрамы. На тыльной стороне запястий.

Она что, резчица? Хотя это не то место, где обычно режут себя. Это определенно не попытка самоубийства. Так что же послужило причиной?

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Интригующе.

— Какая-то извращенная сексуальная игра? — размышляю я.

— Что? — взвизгивает она. — Конечно, нет! — правда. Я могу прочесть это по ее возмущенному выражению лица. Не то чтобы я действительно думал, что ледяная принцесса позволила бы кому-то связать себя забавы ради.

Что ж, это увлекательная загадка. Мне не терпится распаковать все сюрпризы. Отпускаю ее запястья, и она медленно, неуверенно кладет руки на живот.

— Ты ведь знаешь, что я все равно выясню, не так ли? У тебя не может быть секретов от меня. Я собираюсь покорить каждую часть тебя. Твое тело и разум принадлежат мне.

Вместо дерзкого ответа она закрывает глаза и начинает напевать. Она напевает. «Аве Мария». Серьезно. Как будто думает, что это ослабит мою эрекцию или помешает мне сделать с ней все, что, черт возьми, захочу.

Я не пытаюсь остановить ее. Просто сижу на ней и слушаю, наслаждаясь прекрасными трепетными звуками, вырывающимися из ее горла. Наконец, через пару минут звук стихает.

Она медленно поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза, на густых ресницах блестят слезы.

— Я знаю, что ты собираешься меня изнасиловать. Просто покончи с этим.

Боже правый, даже когда речь идет о сексуальном насилии, она все еще пытается сохранить подобие контроля. Должен признать, она проявила гораздо больше твердости духа, чем я ожидал. Учитывая, какую избалованную жизнь она вела, я думал, что к этому времени она уже будет ползать на коленях и умолять.

— Изнасиловать тебя? — изумленно качаю головой. — Принцесса, да я бы никогда. Я здесь только для того, чтобы научить тебя наслаждаться своим телом. С твоего же согласия.

— Этого никогда не случится.

Ей следовало быть умнее, а не бросать мне вызов. Хватаю ее за правую руку, но не слишком грубо, и сползаю с нее, ложась рядом.

— Потрогай себя, — приказываю, опуская ее руку ниже, чтобы она оказалась на влажных кудрях.

Ее рот открывается от удивления. Она что-то бормочет, прежде чем, наконец, подбирает слова: — Что ты сказал?

— Ты меня слышала.

На ее лице выражение полнейшего ужаса. Неужели она никогда не прикасалась к себе? Неужели никогда не исследовала сладость между ног? Этого не может быть. Умберто не мог следить за ней двадцать четыре часа в сутки. В ванной? А ночью, когда была одна в своей постели?

Может, она просто не хочет делать этого при мне?

— Не буду, — она отворачивает голову и пытается вырвать запястье из моей хватки. Я крепко держу его.

— Я предлагаю тебе сделку. Если ты прикоснешься к себе, я не стану пороть тебя за дерзость в присутствии моих людей и позволю одеться, прежде чем ты спустишься вниз и будешь убирать столы. В противном случае я возьмусь за ремень, и тогда ты будешь убирать столики голой до конца ночи.

Ее глаза наполняются слезами, и она напряженно моргает. Она не хочет плакать при мне.

— Ты, грязная куча мусора.

— Ты проклинаешь меня со слабой похвалой.

Она бросает на меня изумленный взгляд.

— Прости?

— Это сказал Александр Поуп. Да, я читаю книги. В некоторых из них даже нет картинок.

— Я никогда не говорила, что ты не читаешь, — сухо говорит она.

В моем голосе слышится нетерпение: — Когда говоришь что-то вроде «я выросла не в сарае», ты ясно даешь понять, что думаешь обо мне и таких, как я.

— Что ты имеешь в виду под такими, как ты? — недоуменно спрашивает она, как будто не осознает, какая огромная социальная пропасть зияет между нами.

— Да ладно, милая, есть аристократы, а есть все остальные. Те, кто приносит тебе воду. Те, кто убирает за тобой дерьмо.

— Тебе не обязательно быть грубым, — чопорно говорит она.

— Я не обязан, но это мой жизненный выбор. Так, хватит тянуть время. Мы договорились?

— Почему ты хочешь этого? Почему тебя волнует, трогаю ли я себя? — ее голос дрожит от отчаяния. Она на грани того, чтобы сдаться. Во мне уже пульсирует возбуждение. Блядь, я от него аж взвыл.

— Потому что ты меня заводишь. Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел во плоти, и наблюдать за тем, как ты доставляешь себе удовольствие, было бы чертовски сексуально.

Ее глаза расширяются от удивления. Она не ожидала от меня такого комплимента. Я знал, что это разрушит ее защиту. Я сломал ее, а теперь восстанавливаю — ровно настолько, насколько это необходимо. Сначала кнут, потом пряник.

— Хорошо, — ее слова сопровождаются вздохом капитуляции. — Ты обещаешь, что я смогу одеться, если сделаю это?

Не отвечаю, потому что не собираюсь давать ей никаких заверений. Предпочитаю, чтобы она продолжала дрожать и сомневаться. Вместо этого направляю ее руку ей между ног и нежно поглаживаю ее собственными пальцами.

Ее бедра дрожат, а по щекам текут слезы. Это должно быть мучительно для нее, воспитанной в такой изолированной среде, где ей внушили, что секс приравнен к стыду. Продолжаю двигать ее рукой, и постепенно она начинает понемногу расслабляться. Она мокрая, и запах ее возбуждения пряный и манящий.

Хочу узнать, какова она на вкус. Хочу вкусить ее капитуляцию.

Глажу ее снова и снова, используя и ее палец, и свой. Ее дыхание медленное и тяжелое, а остекленевшие глаза устремлены в потолок.

Смотрю на нее как зачарованный. Думаю, она и вправду никогда раньше не трогала себя. Неужели эта взрослая женщина никогда не испытывала оргазма? Почти уверен, что она девственница, но неужели она настолько неопытна? Что она делает, когда лежит ночью в постели одна?

Двигаю рукой быстрее, поглаживая подушечкой большого пальца набухший розовый бутон ее клитора.

— М-м-м, — стонет она, раздвигая ноги шире.

Просовываю в нее палец и надавливаю, пока не упираюсь в преграду. Она невероятно тугая и влажная, и я нахожу набухшую точку на ее внутренней стенке, которая заставляет ее вскрикнуть от неожиданного удовольствия. Ее рука двигается в собственном ритме, естественно, сама по себе.

Ее дыхание учащается, и, наконец, это происходит. Она выгибает спину и вскрикивает, низкий горловой стон вырывается из глубины ее тела. Ее бедра содрогаются, и она задыхается от удовольствия, крепко зажмурив глаза.

— О Боже, о-х-х-х-х..., — ее хриплые стоны проникают глубоко внутрь меня и наполняют горячим желанием, которое невозможно больше сдерживать.

Ее рука безвольно опускается.

— О, — тихо произносит она с изумлением в голосе.

Это действительно был ее первый оргазм. Меня переполняет гордость. Я хочу покорить каждый дюйм этой девственной плоти. Хочу обладать всеми ее первыми ощущениями. Я не смогу оставить ее себе, но могу навсегда стать ее частью, жить в ее памяти. Каждая девушка помнит свой первый раз, не так ли? И если она запомнит меня навсегда, значит, в каком-то смысле останется моей.

Беру ее руку и подношу к своим губам, и она ахает, когда я засовываю ее пальцы в рот, слизывая ее соки с кончиков пальцев.

— Диего, нет! — возмущенно вскрикивает она.

Она пытается отдернуть руку, но я крепко держу ее, упиваясь ее сладостью, пока не насыщусь. Она перестает сопротивляться и удивленно смотрит на меня. Ей нравится, как я посасываю ее пальцы; понимаю это по тихим звукам, которые она издает.

Отпускаю ее руку и сползаю с кровати. Она наблюдает за мной, и когда я начинаю расстегивать ремень, вздрагивает.

— Мы не будем заниматься сексом, — говорю я. — Я же сказал, это будет твой выбор. Но ты меня так завела, что я сейчас взорвусь. Ты воспользуешься своим ртом.

— Но я... я не знаю как, — она испуганно смотрит на меня, — я сделаю это неправильно.

Она уязвима и искренна. Сейчас самое время проявить нежность и успокоить ее, но я просто не могу. Эта часть меня была выжжена много лет назад. Природная жестокость, живущая во мне, теперь выплескивается наружу и выливается в грубые слова.

Она дочь Умберто Розетти. Ее отец зарыл в землю обоих моих родителей.

— Что ж, я всегда могу позвать Сьерру и позволить ей позаботиться обо мне. Это та официантка, с которой я целовался ранее. Уверен, она хочет большего.

— Нет! — с отчаянной силой произносит Доната. — Как ты мог? Только не после..., — на ее глаза наворачиваются слезы, и она замолкает. Только не после этого невероятно интимного момента, — вот что она хочет сказать. И именно поэтому я должен осадить ее. Она не может думать, что мы любовники. Не может так себя вести. Она должна сыграть свою роль в моем грандиозном плане, но не в качестве «девушки».

— Она или ты, милая. Мне без разницы, кто это будет, — это ложь. Я жажду Донату, как кислорода, и одной мысли о Сьерре достаточно, чтобы мой член обмяк, но я скорее умру, чем дам ей это понять.

— Я попробую, — быстро говорит она, и румянец заливает ее щеки. Становлюсь прямо перед ней, и ее глаза расширяются, когда я расстегиваю молнию на брюках, демонстрируя свой член.

Она встает на колени. Поначалу она неуклюжа и нерешительна. Ее зубы царапают головку, и она давится, когда я засовываю член ей в рот. Мне приходится крепко держать ее голову и давать указания. Когда я погружаюсь в ее теплый, сладкий рот и наполовину проталкиваю член в глотку, она паникует и пытается отстраниться, но я хватаю ее за волосы, удерживая неподвижно.

Вскоре она уже вовсю сосет, ее язык кружит по моему набухшему стволу. Подстегиваю ее животным мычанием и стонами. В таком возбужденном состоянии мне не требуется много времени, чтобы кончить, и я извергаюсь ей в рот и заставляю проглотить все до последней капли.

Когда выхожу из нее, задыхающийся и удовлетворенный, она отстраняется и застенчиво смотрит в пол.

Ощущаю странную пустоту. Мне хочется заключить ее в объятия. Хочется зарыться в нее, прошептать на ухо, какая она красивая и чудесная. Однако я не могу себе этого позволить.

— Ты выполнила свою часть сделки. Пойдем, оденем тебя, — говорю, застегивая молнию.

Она поднимает на меня свои большие глаза, полные боли и грусти. Смотрю на нее и на этот раз причинять кому-то боль не так уж и приятно.

— Я могу снова одеться? — нерешительно спрашивает она.

— Я человек слова, — говорю я. — Я никогда не буду тебе лгать, — я многого ей не скажу, но врать не стану.

— Ну что ж. Ты действительно собираешься передать меня Анджело через тридцать дней? — ее милое личико умоляет сказать «нет».

— Ты уверена, что хочешь знать ответ?

Ее лицо омрачается, поскольку она готовится к плохим новостям.

— Конечно. Мы говорим о моей судьбе, о моем будущем.

— Анджело отдал мне приказ. Ты знаешь, что происходит с солдатос, которые не подчиняются приказам? Мы исчезаем, а если и появляемся снова, то только по частям.

Я ожидаю истерики или бурных слез. Или, может быть, она наконец-то начнет умолять.

Но вместо этого она бросает на меня расчетливый взгляд.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать кем-то большим, чем просто солдато? Быть тем, кто отдает приказы? — эта девушка полна сюрпризов.

Каждый день.

— Я поднялся по карьерной лестнице, и я больше не мальчик на побегушках. Я капитан очень верной команды. Отлично зарабатываю, пользуюсь уважением и люблю то, что делаю, — все это правда. Просто это не полный ответ. Но кто она такая, чтобы знать мои планы на будущее? Только Клаудио, мой бармен Кармело и Рокко в курсе, но даже они не знают всего.

Ее глаза наполняются болью от осознания того, с чем ей предстоит столкнуться. Все знают, как Анджело обращается с женщинами. Черт, то, как он схватил ее за сиську внизу, заставило меня захотеть убить его на хрен; мне потребовалось все самообладание, чтобы не вцепиться ему в глотку. Она пристально смотрит на меня, и я вижу, что в ее глазах блестят слезы, но потом она смаргивает их.

Все, что она говорит: — Я понимаю.

Сильная девочка. Смелая. Она все еще не умоляет меня. И не думаю, что когда-нибудь это сделает.

Конечно, это не значит, что она тихо смирится со своей участью. Она попытается сбежать. И я буду к этому готов.

И поскольку я больной, извращенный ублюдок, я не только накажу ее за это, но и буду наслаждаться каждой минутой наказания. Боже, мне так понравилось шлепать ее по заднице. Прикосновение моей ладони к ее плоти, то, как она вздрагивала и вскрикивала, возбуждаясь, вопреки самой себе, и извиваясь, когда я разогревал ее задницу... что ж, это здорово. Теперь я снова становлюсь твердым при одной только мысли об этом.

Вывожу ее из комнаты и веду за одеждой. Клаудио и Рокко сидят на диване в гостиной и пьют пиво. Она напрягается и поднимает руки в попытке прикрыться.

— Нет. Ты можешь одеться, но тебе запрещено прикрываться руками, — она вот-вот окажется внизу, и мне нужно вбить в ее упрямую голову, что она не гостья, не любовница, а пленница.

Клаудио игнорирует ее, но Рокко открыто разглядывает, просто чтобы позлить.

Она натягивает нижнее белье и шорты, затем берет футболку. После бросает на меня неодобрительный взгляд и раздраженно говорит: — Мне нужен лифчик. Неужели Клаудио порезал его вместе с остальными вещами?

— Извини? — огрызаюсь я. — Попробуй еще раз, но с большим уважением.

Ее лицо заливается краской. Она не может даже думать о том, что со мной можно разговаривать подобным образом. Я буду напоминать о ее новом месте в мире каждый раз, когда она хотя бы едва переступит черту дозволенного.

— Не мог бы ты принести завтра лифчик тридцать шестого объема с чашками «Д»? — тихо спрашивает она.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, Диего.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, Диего, — повторяет она, прикусив нижнюю губу. Произнося это, она даже не смотрит на меня.

— Так-то лучше, — говорю я, улыбаясь про себя ее кипящему, сдерживаемому гневу. — Посмотрим. А теперь давай спустим твою красивую задницу вниз. Брук нужно научить тебя убирать столики.