Диего

Глава 11

Когда мы поднимаемся в квартиру, он прижимает меня к стене.

— Кто дал тебе этот телефон? — кричит он. — Не еби мне мозги, Доната.

Я ни за что не выдам Сару. Сейчас она мой единственный друг во всем мире, и только ее преданность дает мне силы жить дальше.

Обнимаю себя, избегая его взгляда.

— Я нашла его внизу в одной из кабинок. Не знаю, кому он принадлежит.

Он пристально смотрит на меня, прожигая глазами.

— Чушь собачья. Ты вела себя странно с тех пор, как вышла из своей спальни сегодня вечером.

Я хмурюсь.

— Конечно, я вела себя странно, ты же держишь меня в плену.

Он вскидывает руку и запускает пальцы в мои волосы. Затем дергает за них, заставляя посмотреть на него.

— Из тебя никудышная лгунья, Доната.

Морщусь от боли и одариваю его угрюмым взглядом.

— Ладно, ты меня раскусил. Очевидно, раз мое поведение изменилось к вечеру, телефон мне передали только сегодня. Не так уж много людей могут приходить в твою квартиру, верно? Это был Рокко.

Он удивленно смотрит на меня.

— Если бы это был Рокко, мне бы пришлось перерезать ему горло. Ты это понимаешь?

— Сделай это, — с горечью говорю я. Неужели я действительно позволю этому случиться? Не знаю. Если бы была уверена, что это защитит Сару, то, вероятно, позволила бы Рокко принять удар на себя.

Диего разочарованно фыркает: — Причина, по которой я знаю, что ты лжешь, в том, что ты не выдашь того, кто тебе помог, — его взгляд леденеет, — по крайней мере, не так легко. Но ты сломаешься, все ломаются. Помни, Доната, я зарабатываю на жизнь, причиняя людям боль. А иногда просто забавы ради.

Ледяная волна страха захлестывает меня. Как далеко он зайдет, чтобы выяснить это?

Все еще удерживая за волосы, он тащит меня в свою комнату и швыряет лицом вниз на кровать так, что я наполовину свисаю с нее. Он хватает меня за шею и спускает шорты до лодыжек. Затем шлепает по левой ягодице, да так сильно, что я едва сдерживаю крик боли. Это совсем не сексуально, это настоящее наказание. Его рука снова и снова касается ягодиц, и это мучительно. Он бьет так сильно, что, кажется, будто сдирает кожу с моей задницы. Дергаю ногами и сопротивляюсь, но он легко удерживает меня на месте.

— Кто это сделал? — требует он.

Собираю последние крупицы силы и выдаю: — Твоя мать.

Ошибка. Чувствую, как температура в комнате падает на несколько градусов, когда он озлобленным голосом произносит: — Ты никогда не захочешь говорить о моей матери, — за этим следует шквал мучительно жестких шлепков, и я корчусь как безумная под градом ударов. Вся задница пульсирует от боли.

— Я это так не оставлю. Ты скажешь мне, кто дал тебе телефон.

Слезы текут по моему лицу. Я задыхаюсь, одолеваемая всплесками агонии. Я не сдам Сару.

— Иди к черту, Диего!

— Ты просто упрямый маленький ребенок, ты знаешь об этом? — в его голосе слышится нескрываемое восхищение. Он внезапно отпускает меня, отступая назад. Пошатываясь, поднимаюсь на ноги, потирая горящую плоть, и пытаюсь подобрать шорты, но он отбрасывает их в сторону. — Ты лишилась привилегии носить одежду. Снимай рубашку.

Срываю с себя рубашку и лифчик и бросаю на пол. Инстинктивно скрещиваю руки перед собой, но он шлепает меня по ним, и я неохотно опускаю их по бокам.

— Посмотрим, как ты будешь чувствовать себя после пары дней без еды и воды.

Он тащит меня в мою маленькую тюремную камеру, и я осторожно опускаюсь на кровать. Задница болит так сильно, что я снова встаю. Он идет в ванную и что-то делает с раковиной и душем. Думаю, перекрывает доступ к воде. Затем берется за унитаз, сливая из него всю воду.

После он оставляет меня в одиночестве, захлопывая за собой дверь.

Этой ночью почти не сплю, а когда все же удается заснуть, просыпаюсь от голода и жажды, но он не приходит за мной. Следующий день тянется медленно, и я пытаюсь отвлечься чтением, но трудно сосредоточиться, когда в горле пересохло, а сидеть больно.

Но это неважно. Я не подведу подругу.

Вечером он приходит с подносом, на котором стакан воды и тарелка пасты с ароматом масла и чеснока. У меня в животе громко и неприятно урчит.

Отвожу взгляд.

— Я никогда не скажу тебе. Есть вещи, за которые стоит умереть, Диего. Я в буквальном смысле буду сидеть здесь, доведя себя до обезвоживания, голода и смерти, прежде чем отвечу на твои вопросы.

Диего ставит поднос на комод. Он не выглядит сердитым, просто расстроенным.

— Я не хочу так поступать с тобой, Доната. Ты мне очень нравишься, понимаешь? Я восхищаюсь тобой. Ты совсем не та, за кого я тебя принимал. В другой жизни, возможно, у нас с тобой могло бы что-то получиться, — знаю, что он просто пытается умаслить меня. Порка не помогла, голод тоже не возымел эффекта.

Смотрю в пол, проводя языком по потрескавшимся губам. Жаль, что мне так приятно слышать от него эти слова. Я так сильно хочу, чтобы они оказались правдивыми. Это рождает мечты о том, что мы вместе. Действительно вместе. Представляю, как он сидит в баре, обнимает меня, смотря с любовью и гордостью. Представляю, как мы лежим, запутавшись в простынях, в его постели. Он во мне, овладевает мной, делает меня своей.

— Но, Доната, у меня нет выбора. Если мои люди подумают, что я позволил тебе выкинуть что-то подобное и избежать наказания, они потеряют ко мне всяческое уважение. Так что придется провести еще пару дней без еды и воды, а потом, если ты не заговоришь, мне придется подвергнуть твою задницу наказаниям из Средневековья. Не заставляй меня причинять тебе такую боль, Доната. Пожалуйста, — он искренне умоляет меня.

— Делай то, что должен, — снова облизываю пересохшие губы.

Он берет поднос, поворачивается и выходит из комнаты, пинком захлопывая за собой дверь.

Падаю на кровать. Не знаю, сможет ли он действительно подвергнуть меня пыткам. Но что, если да? Я не смогу вынести такой сильной боли. Он прав, все рано или поздно начинают говорить.

Я очень беспокоюсь за Сару. Что произойдет, когда заговорю? Ее отец влиятельный сенатор, он оказывает множество услуг Синдикату, но будет ли этого достаточно, чтобы защитить ее?

Интересно, какими будут ее следующие шаги. Попытается ли она выяснить, звонила ли я в полицию? Думаю, да. Она умная и дотошная. Она может навести справки и выяснить, что я никогда не звала на помощь. Она поймет, что что-то не так. И что она тогда сделает? Обратится за поддержкой к отцу? Сама вызовет полицию?

Дверь в комнату распахивается, заставая меня врасплох. Входит Диего, держа в руках рабочую одежду, бутылку воды и половину сэндвича. Он протягивает это мне, и я, хмурясь, хватаю воду и выпиваю половину одним большим глотком. Сэндвич проглатываю в несколько приемов. Затем одеваюсь, морщась от боли, когда натягиваю шорты на ноющую задницу.

— Почему ты передумал? — спрашиваю я.

Его взгляд ожесточается.

— Анджело с твоим отцом здесь. Анджело попросил, чтобы именно ты обслуживала его столик.

Волна ледяного ужаса пронизывает меня. По рукам бегут мурашки.

— Значит ли это, что Анджело пришел за мной раньше времени? — мой голос дрожит.

Он не смотрит мне в глаза.

— Насколько я знаю, нет. Ты пойдешь туда, будешь вести себя уважительно и сделаешь то, что тебе скажут.

Я просто уставилась на него в ужасе.

— Диего...

Он морщится, оглядываясь на меня.

— Не думаю, что Анджело заберет тебя раньше времени. Он публично сказал, что ты будешь со мной в течение тридцати дней, и у него нет причин отказываться от этого. Если ты будешь вести себя хорошо, будет лучше для нас обоих. Поведешь себя как избалованное отродье, и он, скорее всего, сам решит тебя наказать.

С трудом сглатываю. Веди себя как хорошая маленькая девочка, притворись, что все в порядке... Я могу это сделать. Я делала это всю свою жизнь.

— Хорошо.

Мы направляемся к входной двери. Прежде чем открыть ее, Диего кладет руку мне на плечо.

— Он может ущипнуть тебя за задницу, может наговорить грубостей. Если бы это был кто-то другой, я бы разделал его на наживку для рыбы, но это Анджело Калибри. Ты, как никто другой, понимаешь иерархию власти. Просто как можно быстрее принимай заказы на напитки, и все будет не так уж плохо.

Внезапно чувствую себя лучше. Диего по-своему успокаивает меня, как может. Дает понять, что не хочет, чтобы Анджело заполучил меня или даже прикасался ко мне.

Мы спускаемся вниз, и я украдкой бросаю быстрый взгляд на Анджело и моего отца. Они сидят в одной из кабинок, Анджело заглядывается на официанток, а отец, выглядя жалким, просто смотрит на стол перед собой. Его костюм помят, и мне кажется, он похудел.

— Зачем Анджело привел сюда моего отца? — спрашиваю Диего, следуя за ним к бару.

— Чтобы наказать еще больше, чтобы ткнуть в лицо тем, насколько он унижен, — тихо отвечает Диего. — Твой отец находится в очень затруднительном положении, в город должны были доставить партию товара, но он не смог с этим справиться. Люди уходят от него, просят у Анджело разрешения работать на него или на других капо. Он больше не вызывает уважения. Ладно, ты должна подойти к его столику. Не задавай мне больше никаких вопросов сейчас.

Диего только что поделился со мной большим количеством информации, чем когда-либо делился мой собственный отец. Отец также никогда ничего не рассказывал мачехе о том, что происходит в семейном бизнесе. Я всегда считала это позором, потому что мачеха очень умна, и у нее, вероятно, могли возникнуть действительно хорошие идеи. Да и у меня тоже, если уж на то пошло.

Например, сейчас я размышляю, может ли Диего объединиться с кем-либо еще, не уверена с кем именно, но с кем-то, кто сделал бы так, чтобы Анджело не смог меня забрать. Впрочем, это хорошая мысль. Возможно, я скажу об этом Диего позже. Что мне терять?

Диего дает мне блокнот для заказов и ручку, и мы направляемся к столику. Затем он внезапно хватает меня прямо на глазах у отца, сжимая саднящую от порки задницу и запуская пальцы в волосы, и целует. Замираю всего на секунду, но потом заставляю себя расслабиться, насколько это возможно.

Это грубый поцелуй, в нем нет ни капли страсти, и в баре воцаряется тишина. Чувствую, что все взгляды устремлены на меня.

Диего отпускает меня и отступает на шаг. Мои щеки пылают от унижения, а грудь тяжело вздымается. Не могу поверить, что он сделал это на глазах у моего отца.

— Спасибо за лакомый кусочек, — говорит ему Диего с самой мерзкой и злобной ухмылкой, которую я когда-либо видела.

Бросаю испуганный взгляд на отца и вздрагиваю. Жду, что он выплеснет на меня поток оскорблений, но он просто смотрит на Диего с отвращением. Он не может даже взглянуть на меня, на дочь-шлюху, которая позволяет мужчине прилюдно лапать себя.

Я никогда не видела, чтобы отец выглядел так жалко. Под глазами залегли глубокие круги, и он словно за ночь постарел лет на десять. Его волосы, обычно идеально уложенные, взъерошены, и я вижу седые корни. Понимаю, что отец все это время красил волосы, и, должно быть, делал это очень бережно, потому что раньше я этого не замечала.

Отец уставился на стол.

— Бокал каберне, — говорит он, даже не глядя на меня.

— Тебе нечего сказать дочери? — насмехается Анджело.

Отец не поднимает взгляда.

— Нет, сэр. Сама кашу заварила, пусть и расхлебывает.

Чувствую острую боль в груди. Приговор, который мне вынесли, намного превышает преступление, и я не могу поверить, что отец не стал бороться за меня усерднее.

— Когда доберусь до нее, она побывает во многих постелях. Я буду передавать ее всем своим друзьям по кругу, — достаточно громко говорит Анджело, чтобы его услышали. Люди за соседними столиками делают вид, что ничего не замечают, но я подмечаю выражения их лиц, изменения в языке тела. Мой отец просто замыкается в себе, пожевывая нижнюю губу.

Мне хочется блевать. Сердце бешено колотится в груди. Что, если я не смогу найти выход из этой ситуации? Что, если Диего действительно отдаст меня Анджело? Моя жизнь превратится в сущий ад. Сначала я буду изнасилована кучной мерзких старикашек, а потом, возможно, продана кому-нибудь, кто отправит меня в бордель, когда надоем.

Анджело одаривает меня жестоким, расчетливым взглядом.

— Как ты на это смотришь, милая? Думаешь, тебе понравится?

Сохраняю невозмутимое выражение лица и почтительно опускаю глаза.

— Нет, уверена, что не понравится. Что я могу предложить вам из напитков?

Он откидывается назад, его толстые губы растягиваются в ухмылке.

— Тебе нравится большой итальянский член Диего?

Отец корчится, глядя на меня с лютой ненавистью. Теперь я чувствую злость. Не могу поверить, что он обвиняет меня. Он отдал меня этим людям.

— Я принимаю свое наказание и делаю то, что мне говорят. Вам нужно еще несколько минут, чтобы решить, что хотите заказать?

Анджело протягивает руку и запускает мне под шорты. Его пальцы скользят по ягодицам, непристойно ощупывая их. Я слегка дергаюсь, но заставляю себя стоять спокойно.

— Хорошая девочка, — напевает Анджело. — Ты ведь ненавидишь это, не так ли? Папа вырастил тебя такой маленькой ханжой. Но от этого еще слаще, — он убирает руку. — Мне Pappy Van Winkle, — один из самых дорогостоящих бурбонов.

Поспешно ухожу и отдаю Брук заказ на напитки.

— Мне очень жаль, — тихо говорит она и быстро разливает алкоголь по бокалам. — Что за гребаная свинья. Я бы приняла их заказ, но они просили именно тебя.

Страдальчески опускаю плечи и даже не пытаюсь найти Диего. Он мне не поможет, так какой в этом смысл?

— Все в порядке, я ценю твою заботу. Но нет никаких причин, почему ты должна терпеть его домогательства, чтобы защитить меня. Я сама навлекла это на себя.

Когда подхожу к столику, Анджело стучит по подносу, и я роняю оба бокала.

— Посмотри-ка, ты облила меня, — укоризненно говорит Анджело. Ложь. На него даже близко не попало.

Проглатываю миллион проклятий и отвечаю: — Принесу полотенце, — бегу обратно к бару. Брук быстро переделывает заказ, сердито поджав губы.

Несу новый поднос с напитками и полотенце и ставлю бурбон перед Анджело. Когда поднимаю полотенце, чтобы вытереть пару брызг со стола, он хватает меня за запястье.

— Ты пролила напиток мне на промежность.

Пожалуйста, Боже, нет.

Пытаюсь отдернуть запястье. Все пялятся на нас и не выглядят дружелюбно настроенными, когда смотрят на Анджело. Но никто и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне. Анджело прижимает мою руку к своей промежности, и я чувствую мощную эрекцию сквозь габардиновые брюки. Пробую отдернуть руку, но он продолжает удерживать ее, потирая о себя.

— М-м-м. Приятно. Лучше привыкай к этому, — злорадствует он. — Надеюсь, Диего научит тебя по-настоящему хорошо сосать член, потому что я обожаю качественный минет.

Мои внутренности сводит от отвращения, и я отчаянно вырываю руку, но его хватка становится все крепче, что кости запястья начинают пульсировать. Почему Диего не поможет мне? Как он может допускать подобное?

— Борись со мной, малышка, — губы Анджело кривятся в жуткой ухмылке.

Внезапно слышу визг шин, а затем грохот выстрелов. Кто-то стреляет по фасаду здания. Ухмылка Анджело исчезает, и его глаза расширяются в панике. Он отпускает мою руку и ныряет под стол.

Люди бегут и кричат. Девушки визжат и мечутся в поисках укрытия или падают на пол. Брук стоит посреди комнаты, застыв на месте. Бросаюсь к ней и тащу за барную стойку. Мы приседаем, а потом снова слышим визг шин. Выстрелов больше нет.

Мужчины с пистолетами устремляется к дверям. Понятия не имею, где Диего. Бросаю взгляд на Анджело и вижу, что он отсиживается за перевернутым столом вместе с моим отцом, свернувшимся калачиком. Меня тошнит от стыда за отца.

Они оба прячутся, как маленькие девочки, в то время как все остальные мужчины выбегают за дверь, чтобы разобраться с проблемой. Люди замечают такие вещи. Отец только что утратил то немногое уважение, которое мужчины могли к нему испытывать. Он мертв. Буквально. И будучи слишком упрямым, чтобы объявить о своей отставке «по состоянию здоровья», стал обузой. У Анджело дела обстоят не намного лучше.

И тут меня осеняет. Они устремляются к выходу. Сейчас никто не обращает на меня внимания.

Вскакиваю, оставляя Брук позади, и бегу по коридору в сторону кухни.

На кухне никого нет. Я одна.

На стене висит телефон. Хватаю его и набираю номер мачехи. Она растерянно отвечает: — Алло? Кто это?

— Маргарита, у меня мало времени. Послушай. Диего позволили продержать меня еще несколько недель, а потом меня заберет Анджело. Ты можешь чем-нибудь помочь?

Слышу, как она судорожно вздыхает: — Любовь моя. Ты же знаешь, я не могу. Мне так жаль. Может быть... может быть, все будет не так плохо. Со многими любовницами обращаются как с золотом.

— Я не буду любовницей, я буду шлюхой!

— Доната! Следи за языком! — возмущается она.

— К черту мой язык, — яростно говорю я. — Это уже пройденный этап. Он только что прилюдно схватил меня за задницу, засунул свои мерзкие пальцы мне под шорты и сказал, что будет передавать меня всем своим друзьям по кругу. Пожалуйста, помоги мне! Если бы ты могла раздобыть немного наличных, мы могли бы встретиться где-нибудь, и тогда я бы использовала эти деньги, чтобы поехать куда-нибудь и начать все сначала.

— О Боже! — Маргарита, кажется, плачет. — О, нет. Мне очень, очень жаль. Но у меня никогда не бывает лишних денег, ты же знаешь, как строго твой отец следит за финансами.

В этом она права. Лихорадочно соображаю, что можно придумать.

— Ты можешь принести мои украшения? Я могла бы их заложить.

— Твой отец узнает и тогда заберет у меня мальчиков. А, может, и того хуже. Убьет меня.

— Мы можем пуститься в бега. Можем попасть под федеральную программу защиты свидетелей, — теперь умоляю я.

Ее голос хриплый, пропитанный слезами и сожалением: — Доната. Мне так жаль, — напрасно повторяет она. — Это слишком опасно. У Синдиката повсюду глаза и уши. Они найдут нас и прилюдно накажут в назидание другим.

Она даже не собирается попытаться? Я бы боролась за нее и братьев, если бы они попали в беду! Я бы переехала в долбаную Небраску. В Айдахо. Куда угодно. Я бы жила с ними в лесу в палатке, а не наблюдала бы со стороны, как с ними обращаются подобным образом.

Черт бы ее побрал, она воспитала меня сильной, какой никогда не хотел видеть отец, научила уважать себя и никому не позволять плохо обращаться со мной. И теперь она будет стоять в стороне и позволит, чтобы меня вот так использовали?

В отчаянии бросаю трубку. У меня не так много времени, прежде чем кто-нибудь начнет меня искать. Набрать 911? Позвонить Саре?

Мой взгляд блуждает по комнате, а затем падает на заднюю дверь, и я вижу, что она приоткрыта. Возможно, это мой единственный шанс. Бегу к ней. Когда распахиваю дверь, раздается пронзительный, визгливый вой сирен. В панике бегу по переулку в сторону улицы. Возможно, бегу навстречу новой перестрелке, но я готова рискнуть. Это лучше жизни в качестве сексуальной рабыни Анджело.

Не успеваю добежать до улицы, как подъезжает фургон и загораживает проход. Клаудио выпрыгивает из машины, я разворачиваюсь и бегу в другую сторону, но он хватает меня за рубашку, тащит назад, запихивает в кузов фургона и сам запрыгивает следом.

Вцепляюсь ему в лицо, крича во все горло: — Помогите! Меня похитили!

Клаудио зажимает мне рот рукой и пинком захлопывает дверцу фургона. Кусаю его за руку, а он ругается и бьет меня по голове с такой силой, что звенит в ушах.

— Прекрати, блядь! — рычит Клаудио. — Думаешь, я не выбью из тебя все дерьмо, потому что ты девчонка?

— Сделай одолжение? Разукрась мне лицо как следует, чтобы Анджело больше не хотел меня, — дразню я и с размаху пинаю его по голени. Он даже не морщится. Просто слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, и у меня кровь стынет в жилах.

Его ледяные голубые глаза — самое страшное, что я когда-либо видела. Диего пугает, но это совсем другое. Взгляд Клаудио полон леденящей душу ненависти.

— Мы будем наматывать круги по округе, пока копы не закончат составлять протокол о стрельбе, и ты больше не будешь поднимать шум. Если ты это сделаешь, я лично отыграюсь за это на ебучей роже твоей мачехи, а потом и на твоих сводных братьях, одном за другим. Думаешь, Диего крутой? Я ебаный психопат, и если ты сделаешь хоть что-нибудь, чтобы наебать Диего, ты узнаешь, что такое настоящая боль. Уяснила?

— Чертовски частое употребление вариаций слова «ебать», — ехидно говорю я, чтобы скрыть страх. Он выпрыгивает из фургона и захлопывает дверь у меня перед носом. Пытаюсь открыть ее, но она, конечно же, заперта. Через минуту слышу, как он садится на водительское сиденье, и фургон трогается с места.

Слышу сирены полицейских машин, проносящихся мимо нас. Помощь так близко, но с таким же успехом она могла бы быть и на Марсе. Опускаюсь на пол фургона, и отчаяние, как темный густой туман, окутывает меня.