Диего

Глава 3

Я пребывала в ступоре отрицания с тех пор, как вчера вечером столкнулась с отцом.

Даже сейчас, даже после того, как сказали, что меня доставят к Диего, как мебель, ужасная реальность нового положения на самом деле еще не обрушилась на меня.

Мы находимся в нескольких минутах езды от бара Capri, который принадлежит Диего. Очевидно, отцу приказали доставить меня лично, чтобы усугубить его унижение. Мне не разрешили попрощаться ни с Маргаритой, ни с братьями. Провели через весь дом и вывели за дверь без сумочки, телефона и одежды. Не уверена, что со мной будет дальше, но знаю, что моя прежняя жизнь закончена. Все надежды и планы на будущее, погасли, как пламя свечи.

Я не вернусь в колледж в сентябре. Никогда не узнаю, какой была бы жизнь замужней женщины вдали от удушающих правил отца, никогда не почувствую вкус свободы, о которой мечтала долгие годы. Я больше не увижу друзей. Вообще-то мы с Сарой должны были встретиться сегодня вечером. Она моя лучшая подруга. Будет ли она скучать по мне? Что ей скажут? Что она подумает, когда я исчезну навсегда?

Вряд ли я когда-нибудь снова переступлю порог собственного дома, дома, где я выросла, дома, где я срывала травы в саду, который разбила моя мама перед смертью. Мы с Маргаритой сажали там зелень каждую весну. Мое прошлое, настоящее и будущее вырвали у меня из рук, и только моя упрямая гордость не дает мне разрыдаться, пока отец на бешеной скорости несется по городу.

Так ли ужасен мой поступок? Я спустилась в подвал за газировкой, потому что внизу есть кладовка. Там увидела избитого до полусмерти молодого парня, рыдающего от ужаса. Он сидел на стуле, стоящем на брезенте. Последствия этого были очевидны и для меня, и для него. Перед ним был стол, заваленный инструментами для пыток.

В нашем мире к женщинам относятся как к маленьким драгоценным статуэткам, которые нужно выставлять напоказ, которыми нужно восхищаться и оберегать, потому что мы настолько хрупкие, что одно только прикосновение может разбить нас вдребезги. Нам говорят быть хорошими, милыми, высоконравственными девочками. Так почему же тогда от меня ожидали, что я буду такой же жесткой и порочной, как эти мужчины Синдиката? Почему они требовали, чтобы я смирилась с тем, что человека собирались замучить до смерти в подвале дома моего отца?

Но я знаю, что лучше не спорить. Не просить. Не умолять. Отец воспитал меня в убеждении, что мы, Розетти, — особая порода, и что попрошайничество ниже нашего достоинства. И за этот урок я ему благодарна. Моя гордость — все, что у меня осталось.

Невидящим взглядом смотрю в пассажирское окно, здания проносятся мимо нас. Правая щека болит от пощечины, которую отвесил мне отец, прежде чем вытащить из дома. Ощущаю привкус крови во рту.

Вчера вечером, когда отец узнал, что я натворила, он сказал, что отправляет меня обратно в Италию, и что я выйду замуж за мужчину, который будет держать меня в узде. Мужчину, который будет достаточно «зрелым», чтобы справиться с такой избалованной девчонкой, как я. Зрелый — еще одно слово, означающее намного старше. Меня охватили паника и печаль при одной только мысли об этом. Но этот новый план... У меня такое чувство, что все будет в миллион раз хуже.

Забавно, но раньше я испытывала к Диего что-то вроде симпатии. В нем всегда было что-то немного пугающее и волнующее. От его движений веяло опасностью, вспыхивавшей вокруг него, как молния. Его льдисто-голубые глаза обжигали своим безразличием, и я притворялась, что целомудренно влюбилась в него, а иногда позволяла себе представлять, как он целует меня, как девушек, которых видела в фильмах у друзей.

Когда он схватил меня и прижал к стене в доме отца... я сопротивлялась и притворялась, что мне ненавистно это, потому что так поступают хорошие девочки. Но я вовсе не испытывала ненависти. Его грубый поцелуй поднял во мне волну возбуждения и ужаса, и я не хотела, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. А то, что он принудил меня к этому? К моему стыду, это заставило воспламениться еще сильнее.

Но до меня также доходили слухи о нем. Знаю, что он способен на большую жестокость, и подозреваю, что после того, как я вчера выставила его дураком, у него возникнет потребность публично наказать меня.

— Нам сюда, — резкие слова отца вырывают меня из воспоминаний, свидетельствуя о моей погибели.

Район, в котором мы находимся, — сущий отстойник. Разбитые окна смотрят на нас, как злобные глаза, металлические мусорные баки переполнены, ржавые каркасы разбитых автомобилей громоздятся на заросших сорняками стоянках. Раньше отец не подпустил бы меня и на милю к подобному месту. Но теперь все изменилось. И сейчас я узнаю, насколько.

Он останавливается перед баром Capri — дырой в стене старого дома, у которого даже нет вывески. Это бар для завсегдатаев — для компашки Диего. Как ни странно перед входом припаркован сверкающий новенький Subaru, на котором нет ни царапины. Должно быть, автомобиль Диего.

Отец ведет меня вниз по лестнице с ржавыми витиеватыми перилами. Заведение находится ниже уровня улицы. Кажется вполне уместным для моего нисхождения в ад.

В нос сразу же ударяет облако сигаретного дыма и пивного пота. Моргаю от тусклого света. Сейчас всего пять часов, но кажется, что наступила полночь, и здесь, наверное, всегда так. Угрюмо, темно и одиноко даже в толпе. Сюда не проникает ни один солнечный луч; это место поглощает свет.

И это моя новая жизнь.

Из музыкального автомата гремит музыка девяностых. В дальнем левом углу прямоугольной комнаты стоят шесть бильярдных столов, а также несколько досок для дартса. Полдюжины мужчин играют в бильярд. Я узнаю большинство из них: в разное время они работали на моего отца или дядю Риккардо, или я видела их на различных семейных мероприятиях. Пару раз в год — летом и на Рождество — в итальянском клубе в Северном Чикаго устраивается большая вечеринка, и все они там бывали.

Бар находится справа, и угрюмая симпатичная барменша с черными волосами, собранными в пучок, протирает стойку грязной тряпкой.

Другая девушка, с обесцвеченными светлыми волосами и излишне накрашенными глазами, убирает со столов. На ней голубая рубашка, завязанная узлом и обнажающая плоский живот, и крошечные шорты, из-под которых торчит половина ее задницы. Представляю выражение презрения на лице моей мачехи.

Диего стоит у бара спиной к нам и разговаривает с седовласым мужчиной в костюме.

Очевидно, он знает, что мы приехали, — вероятно, он знал обо всех перемещениях с той минуты, как отец вышел из дома. Он просто демонстрирует полное безразличие и неуважение. Меня охватывает страх — не за себя, а за отца и мою семью. Мафиози чуют слабость, как акулы кровь в воде.

Мой отец стоит на верхней ступени очень высокой лестницы и вот-вот сорвется вниз. И я ничем не могу ему помочь.

— Чего ты ждешь? Иди к нему! — рычит отец. До этого он выглядел мрачным и смирившимся, но теперь он в ярости, и я понимаю, что до него тоже доходит истинный ужас его нового положения. Он срывает злость на мне, яростно толкая меня, потому что хочет покончить с этим поскорее.

Я не могу пошевелиться. Словно приросла к месту. Как только Диего взглянет на меня, он заявит о своих правах на меня. О праве собственности. Я стану вещью. Но знаю, что не могу навечно застыть здесь, в этой дымке промежуточности, где прежняя жизнь уже позади, а будущий кошмар находится на расстоянии нескольких метров.

Отец хватает меня за руку и подводит к Диего, его пальцы так сильно впиваются в мою плоть, что я вскрикиваю от боли. Диего оборачивается, его взгляд падает на руку отца, он хватает меня и грубо оттаскивает.

Музыкальный автомат внезапно замолкает, а разговоры стихают. Грубые мужчины и женщины смотрят на меня голодными глазами, желая насладиться моим унижением.

Седовласый мужчина уставился на меня, и по моему телу пробегает волна ужаса. Это Анджело Калибри, босс моего отца. Фу. Ненавижу, когда он приходит к нам домой. Его маленькие черные глазки всегда блуждают по моему телу, выражая какой-то жуткий интерес. Впервые это произошло, когда мне было двенадцать. Он так долго пялился на мою растущую грудь, что мое лицо стало пунцовым, и после этого я целый час принимала душ. С тех пор всякий раз, приходя в наш дом, он просил отца отправлять меня за едой и напитками, а сам одобрительно похлопывал меня по заднице, слишком растягивая момент.

Отец делал вид, что ничего не замечает, и никогда не произносил ни слова. Мне приходит в голову, что, несмотря на все его резкие замечания, угрозы и бахвальство, он никогда не защищал меня, когда это было необходимо. Как и сейчас.

Диего смотрит на мое лицо, задерживая взгляд на правой щеке, где отец оставил отметину в виде отпечатка ладони.

— Ты влепил ей пощечину? — резко говорит Диего, обращаясь к моему отцу, в его голосе слышатся гневные нотки.

— Да. И что с того? — Умберто смотрит на него покрасневшими глазами. Он гордый человек, и быть униженным подобным образом для него почти так же плохо, как потерять меня.

Голубые глаза Диего внезапно вспыхивают.

— Ты повредил мою собственность. Я могу наказывать ее, как сочту нужным, хоть целый день. И я это сделаю, — от его слов мое сердце замирает в груди. — Но ты больше никогда и пальцем не тронешь мою собственность, — он заводит кулак и бьет моего отца в нос. Раздается тошнотворный хлюпающий звук, и я, подавляя крик, зажимаю рот рукой, как героиня какого-нибудь дурацкого фильма ужасов.

Отец издает сдавленный крик боли и ярости. Кровь струится по его лицу, капает на белую рубашку и разбрызгивается по полу. Его заметно трясет от гнева, когда он поворачивается и выбегает из бара, втянув голову в плечи.

Он ушел. Я осталась совсем одна. Все с жадностью смотрят на нас, на эту сцену жестокости, разворачивающуюся перед их глазами. Мне хочется рыдать от ужаса, блевать на пол, но я не доставлю им такого удовольствия.

Взгляд Диего блуждает по моему телу, и его верхняя губа презрительно кривится. На мне светло-розовый хлопковый свитер и рубашка в тон, а также плиссированная шелковая юбка ниже колен. Я выгляжу до смешного неуместно.

Анджело подходит ко мне, и я в ужасе замираю. Он тянется ко мне и запускает пальцы в мои волосы, а другой рукой хватает за левую грудь и сжимает так сильно, что я испуганно вскрикиваю от боли.

Продолжая сжимать, он удерживает мою голову совершенно неподвижно, наклоняясь вперед и проводя языком по моей шее. Ощущение такое, будто по моей коже скользит влажный слизняк, и я проглатываю крик отвращения.

— М-м-м, — шепчет он, и его горячее дыхание обжигает мою плоть.

Затем он отпускает меня и отступает назад, облизывая ящеричные губы. Он улыбается Диего.

— Ты можешь взять ее на месяц, — громко произносит он, — а потом я ее заберу. К тому времени она должна быть хорошо обучена.

— Конечно, сэр, — не моргнув глазом, говорит Диего, и мое глупое сердце разрывается на части. Я думала, Диего собирается заявить на меня права пусть даже как на любовницу. Он отдаст меня Анджело? Как он может?

Анджело подмигивает мне: — Увидимся через тридцать дней, малышка. Я давно об этом мечтал, — говорит он, высовывает язык и медленно проводит им по губам, а я опускаю взгляд и смотрю в пол. Он поворачивается и уходит бодрой походкой, а я не дышу, пока за ним не захлопывается дверь. Тридцать дней? Нет. Я никогда не смирюсь с такой участью. Ему не следовало предупреждать об этом. Значит, у меня есть тридцать дней, чтобы придумать, как из этого выпутаться. Тридцать дней, чтобы сбежать.

Диего подходит ко мне, засунув руки в карманы и изображая безразличие.

— Есть что сказать в свое оправдание? — спрашивает он.

— Мне жаль, что тебе пришлось прибегнуть к похищению, чтобы добиться свидания, — ледяным тоном говорю я, повышая голос, чтобы все слышали. Я пойду ко дну, хорошо, но с размахом. В толпе прокатывается тихий, предвкушающий смех; им не терпится увидеть, что будет дальше.

Он запрокидывает голову и смеется.

Затем щелкает пальцами, подзывая блондинку-официантку, которая стоит у столика с тряпкой в руке. Она роняет тряпку, а он тянет на себя девушку и страстно целует. Хватает ее за волосы, а у меня к горлу подступает плотный комок ярости.

Поцелуй не заканчивается, он бесстрастно впивается в ее рот. То, что он делает с ней, выглядит почти болезненно, и это совсем не похоже на то, как он тогда целовал меня. И все же у меня в животе возникает тошнотворное чувство. Он отталкивает ее от себя, и внезапно я снова могу дышать. Она стоит так с минуту, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными надежды, затем он бросает на нее презрительный взгляд, и она поворачивается и уходит.

— Принцесса, я получаю все, что мне нужно, — ухмыляется он.

Он с силой хватает меня за предплечье, но не так больно, как это делал отец, и разворачивает лицом к столу.

— Сейчас ты узнаешь, что бывает, когда ты пререкаешься со мной. Для тебя все изменилось, милая. Я босс, и ты относишься ко мне с уважением, иначе будешь страдать от последствий. Наклонись над столом, ноги врозь, — рявкает он.

— Ты что шутишь? — потрясенно вскрикиваю я.

Он хватает меня за руку и заламывает ее за спину, заставляя лечь лицом вниз на поцарапанный деревянный стол.

— Первые пять шлепков — за дерзость. Следующие пять — за непослушание. Скажешь что-нибудь еще, и я задеру твою юбку, спущу трусики и отшлепаю по голой заднице на глазах у всей комнаты.

Шок и ярость захлестывают меня. Меня никогда в жизни не шлепали. Я никогда не давала родителям повода для наказания. До вчерашнего дня.

Бешено дергаюсь, пытаясь вырвать руку из его хватки, но у меня нет ни единого шанса.

— Считайте вслух! — обращается он к толпе.

Первый шлепок — это шок, горячая вспышка на правой ягодице. Не слишком больно, но хуже всего то, что это сопровождается взрывом удовольствия, вырывающим из меня удивленный визг.

— Один! — ликующе кричат мужчины и женщины.

Второй и третий шлепки очень болезненны, но я знаю, что он мог бы ударить гораздо сильнее. Думаю, он делает это нарочно; это человек, хорошо знающий человеческое тело. Знаю, что он зарабатывает на жизнь причинением людям боли, так что если он знает, как причинять боль, то вполне логично, что он также знает, как доставить моей плоти безумное удовольствие.

Моя кожа пульсирует от сильного жара, и я стону и сопротивляюсь, отчаянно молясь, чтобы он принял мой стон за боль.

— Два! Три! — кричат они.

Его рука снова и снова опускается на мой зад, и теперь это действительно больно. После шлепка он водит рукой по кругу, всегда находя нетронутый участок плоти, пока ягодицы не начинают пульсировать сверху донизу. Каждый шлепок посылает разряд электричества прямо к той позорной кнопке между ног, к которой я никогда не должна прикасаться.

— Четыре! Пять! Шесть! — кричат они. Задница горит, а сердце бешено колотится. Дико извиваюсь, упираясь в стол, а он продолжает наказывать меня, ни разу не ударив по одному и тому же месту дважды.

— Семь! Восемь! Девять! — о Боже. Пожалуйста, не дай мне кончить здесь, на глазах у всех!

— Десять! — последний шлепок — самый сильный, он приходится на то место, куда он бил раньше, и я вскрикиваю от боли и гнева.

Задыхаюсь от унижения и совершенно постыдного возбуждения, когда он отпускает меня, и я, пошатываясь, выпрямляюсь. Слезы текут по моим щекам, и я свирепо смотрю на него, сжав кулаки.

В его глазах вспыхивает вызов.

— А теперь пойдем со мной. Ты по-королевски поимела меня, принцесса, и я собираюсь отплатить тебе тем же, — рев одобрения толпы вызывает желание убить их всех.

Он подхватывает меня и перекидывает через плечо, направляясь в дальний конец комнаты. Я брыкаюсь и дергаюсь, впиваюсь ногтями в его спину. Юбка задирается, обнажая трусики, и я чувствую себя униженной; прохладный воздух от вентилятора на потолке обдувает мои ноги. Он ведет меня по коридору, мимо кухни, а затем тащит вверх по лестнице, которая ведет в квартиру на втором этаже.

— Не шевелись, если не хочешь продолжения порки, — рычит он. Перестаю сопротивляться и безвольно вишу, пока он хлопает ладонью по высокотехнологичному замку. После чего раздается щелчок.

— Значит, ты можешь подчиняться приказам. Это пригодится, — безжалостно произносит он, заходя внутрь.

Он швыряет меня на пол, и я, пошатываясь, делаю несколько шагов, прежде чем восстановить равновесие.

Это действительно происходит. Со мной. И я ничего не могу с этим поделать.

Он может делать со мной все, что захочет. Как бы ни обижалась на отца, я знала, что в основном он меня защищает. Худшее, что мне приходилось терпеть, — похлопывание по заднице или грубые усмешки со стороны его старших товарищей.

Теперь у меня нет защиты, и я чувствую себя ужасно уязвимой. Здесь только я, противостоящая человеку, который представляет собой сплошную стену мышц и выше меня на двадцать сантиметров, человеку, который зарабатывает на жизнь убийствами.

Он хватает меня за руку и ведет в квартиру, которая, кажется, занимает весь верхний этаж. Мы сразу же оказываемся в гостиной, где много предметов из черной кожи и стали, а на стенах висят большие фотографии гоночных автомобилей и постеры фильмов о мафии. Здесь есть также несколько дверей: одна ведет на кухню, вторая — в коридор, а остальные заперты. В книжном шкафу полно книг в мягких и твердых переплетах, на стене висит огромный телевизор, а вокруг журнального столика из стали и стекла стоят черный кожаный диван и несколько кресел в тон. Я с удивлением замечаю расставленные повсюду произведения современного искусства — витые металлические скульптуры, изогнутые в абстрактные формы.

Диего подталкивает меня к стеклянному журнальному столику. На нем лежат шорты и футболка, а рядом — фотоальбом в твердом переплете. Одежда похожа на ту, что была на официантке внизу.

— Раздевайся, дай мне свою одежду и надень это. Ты будешь убирать столики.

Оглядываюсь по сторонам.

— Где здесь туалет?

Он презрительно фыркает: — А ты забавная. Я даю тебе десять секунд, чтобы снять одежду. Десять, девять...

— Я не собираюсь раздеваться перед тобой! — возмущенно восклицаю я.

Замечаю вспышку гнева в его глазах.

Страх пробирает меня до дрожи. Открытое неповиновение не сойдет мне с рук, но, может быть, мне стоит попытаться образумить его?

— Я никогда раньше не раздевалась перед мужчиной. Я бы хотела переодеться в ванной, пожалуйста.

Он оглядывает меня с ног до головы, задумчиво хмурясь.

— Прости? — неловко спрашиваю я. — На что ты смотришь?

— Я уже разгорячил твою задницу. Судя по всему, ты медленно учишься. И сейчас я размышляю, что сделать за это последнее проявление непослушания — отхлестать твои сиськи или внутреннюю поверхность бедер.

Дрожа от страха и гнева, очень быстро раздеваюсь. Не успеваю опомниться, как оказываюсь голой наедине с Диего Костой. В комнате тепло, но я дрожу. Соски постыдно затвердели, и его взгляд задерживается на них слишком долго. При виде моего возбуждения на его чувственных губах появляется легкая улыбка.

Прикрываю одной рукой грудь, а другой тянусь за распутным костюмом официантки. Он отталкивает меня и преграждает путь.

— Нет, нет. Если ты ослушаешься меня, последствия будут всегда.

Бормочу проклятия под нос и прикрываюсь обеими руками.

— Что? — в его голосе слышны стальные нотки.

— Ничего, — бормочу я. — Могу я забрать одежду, пожалуйста?

— Нет, не сегодня, — он что, шутит? Он ждет, что я просто буду разгуливать голышом? Он же не думает, что я спущусь вниз голой? Но, судя по садистскому блеску в его глазах, подозреваю, так оно и есть.

— Ты злой, — яростно говорю я. — Ты не имеешь права так со мной поступать. Я лишь проявила немного сострадания. Я ничего тебе не сделала.

— Ты ничего мне не сделала? — недоверчиво переспрашивает он. — Из-за тебя меня чуть не убили.

— Как?

В его глазах полыхает гнев.

— Что, по-твоему, должно было произойти, после того, как ты отпустила этого парня? Ты не думала, что это отразится на мне?

Меня пробирает холодок осознания. Он прав. Диего мог умереть из-за меня.

— Я вообще не думала, — я уставилась в пол, желудок скрутило. — Он был так молод. Весь в крови. Ужасно напуган, — смотрю на него с немой ненавистью. — И этим ты зарабатываешь на жизнь. Ты мучитель, убийца.

Он презрительно фыркает: — Да, именно так. А ты знаешь, кем он был? — он надвигается на меня, а я отступаю. Пячусь назад, но он продолжает настигать, пока не прижимает к стене. Шероховатые кирпичи царапают мою обнаженную спину. Жар, исходящий от его тела, обдает меня, и на лбу выступают капельки пота.

— Отвечай, когда я задаю тебе вопрос.

Диего нависает надо мной, тяжело дыша, его ноздри раздуваются от гнева. А я голая. В глубине души я все еще жду, что отец или мачеха ворвутся сюда и закричат от шока и ужаса. Затем вытащат меня из комнаты и потащат в исповедальню.

— Нет, не знаю.

— Он был восемнадцатилетним наркодилером, который перевозил кокс для твоего папочки. Его поймали на том, что он подмешивал что-то в нашу продукцию, люди погибли, и мы собирались его наказать, чтобы другим неповадно было.

Меня охватывает гнев. Я угробила свою жизнь из-за наркоторговца?

— Я не знала, — в прошлом году одна моя сокурсница умерла от передозировки, когда экспериментировала с героином. Я действительно ненавижу наркоторговцев. Ненавижу наркотики. Я знала о некоторых плохих вещах, которыми занимается моя семья, — торговля оружием, крышевание, вымогательство, — но о наркотиках впервые слышу.

Интенсивно моргаю, пытаясь сдержать слезы.

— Мне очень жаль, что у тебя были неприятности из-за меня. Я не задумывалась о том, что с тобой могло случиться. Я просто не могла с чистой совестью оставаться в стороне, когда человека пытали и собирались убить.

Он игнорирует извинения и прижимает мои руки к бокам.

— Ты не можешь прикрываться. Ты больше не член королевской семьи, ты в сточной канаве вместе со всеми нами.

Прежде чем успеваю сказать хоть слово, дверь распахивается, и я испуганно вскрикиваю и судорожно прикрываю руками грудь и промежность.

Он хватает меня за руки и отводит их в стороны, держа за запястья.

— Я больше не буду тебя предупреждать. Но, пожалуйста, ослушайся меня, — в его улыбке столько жестокости, — пожалуйста.

Стою, оцепенев от унижения, а он отпускает мои руки и отходит назад. Мне требуется вся выдержка, чтобы не прикрыться. Клаудио и Рокко заходят в комнату и с любопытством смотрят на меня. Я сгораю от стыда.

— Эй, Рокко, возьми ножницы и порежь ее одежду, — зовет Диего, указывая на кучу одежды, которую я сняла с себя и которая теперь валяется на полу.

Рокко отправляется на кухню за ножницами, затем возвращается и с жестокой ухмылкой смотрит на меня, разрезая одежду на ленты. Клочья розового шелка падают на пол. Я почти ощущаю прикосновение острых лезвий; он кромсает мою прежнюю жизнь.

— Классные сиськи, — он толкает локтем Клаудио. — Мило, не так ли?

Клаудио с крайне скучающим видом пожимает плечами.

— Увидел однажды сиськи — значит, видел все.

— В каком грустном, бесцветном мире ты живешь, друг мой, — ухмыляется Рокко, его взгляд непристойно скользит по моей обнаженной плоти. — Я так и думал, что у нее там кусты. Ты собираешься ее побрить? — спрашивает он Диего, который просто стоит и наблюдает за происходящим.

— Как ты смеешь? — ничего не могу с собой поделать. Девятнадцать лет мафиозного воспитания за считанные минуты не проходят бесследно. — Ты отвратительная свинья! Мой отец..., — и тут мой голос срывается, а щеки вспыхивают. Рокко разражается смехом.

Я не заплачу. Я Розетти.

Снова прикрываюсь руками и свирепо смотрю на Диего.

— Твои друзья — грязные извращенцы, и я не стану разгуливать голой перед ними или кем-либо еще. Ты не можешь меня заставить. Так что делай со мной все, что хочешь.

Его глаза загораются, как будто он ожидал этого. Как будто не может дождаться очередного повода, чтобы наказать меня.

— Да, принцесса, в этом и суть.