Диего

Глава 6

Просыпаюсь уставшим, угрюмым и не в духе. Я и не подозревал, как тяжело будет спать с Донатой, живущей в соседней комнате. Все тело ноет и пульсирует от желания обладать ею. Конечно, я мог бы просто позвонить Сьерре или любой другой из десятков девушек, которые с радостью бы помогли унять боль, но я не стану этого делать. По какой-то причине, когда Доната так близко, я равнодушен к траху с другими женщинами. Знаю, что не получу никакого удовлетворения.

Быстро приняв душ, хватаю большую футболку и иду за Донатой. Она уже проснулась и тоже приняла душ. Ее густые влажные волосы вьются и рассыпаются по плечам. От нее пахнет фруктово-дынным шампунем, который я оставил в ванной. Вдыхая этот аромат, думаю о том, как кусал бы ее, облизывал, пробовал на вкус ее сладость.

Она спешит к двери и берет футболку.

— Спасибо, — говорит она. Знаю, что она делает. Она непокорная и сильная по натуре, но также умная и легко приспосабливающаяся. Она ведет себя так кротко, мило и покладисто, потому что надеется, что это заставит меня передумать отдавать ее Анджело. Мне бы хотелось ее успокоить, но я не стану менять свои планы только потому, что мой член хочет навсегда поселиться в маленькой тугой киске Донаты.

Ей нужно знать свое место и вести себя соответственно. Поэтому сохраняю голос грубым и сердитым: — Ты говорила, что любишь готовить. Значит, приготовишь завтрак для меня, Клаудио и Рокко.

— И для меня, надеюсь, тоже? — пытается пошутить она. Я не улыбаюсь. Вместо этого прохожу на кухню и, пока она достает ингредиенты из шкафчиков и холодильника, беру пакет кофейных зерен. Перемалываю их и завариваю кофе.

Она суетится, ища посуду, поэтому указываю на шкафчик и рычу: — Там.

Затем достаю молоко, сахарницу и ставлю две кружки, чтобы налить кофе: одну для себя, другую для нее.

Не сострадание или дружелюбие заставили меня взять чашку для Донаты и поставить ее рядом со своей, как будто она друг, а не пленница. Это просто привычка. Этому я научился у матери, гостеприимной итальянки, которая угощала каждого, кто входил в наши двери, и была бы в ужасе, если бы я когда-нибудь сделал что-то меньшее для своих гостей.

Мама любила готовить. Думаю, Доната бы ей тоже понравилась. Моя мать была сильной женщиной с таким же характером и пылким духом, как у Донаты. По крайней мере, она была такой, пока не умер мужчина, которого она любила, и дух не угас в ней.

Она умерла от сердечного приступа через полгода после того, как похоронила моего отца.

Ни один гребаный Капо не пришел на его похороны. Или на ее. Я никогда этого не забуду.

— Большое спасибо! — щебечет Доната и наливает себе кофе.

Не утруждаю себя ответом.

Она начинает разбивать яйца в миску быстрыми, умелыми движениями.

— Во сколько мне сегодня на работу? — ее голос мягко разрушает мою защиту, а сладкий аромат отвлекает. Мешает думать.

Поэтому огрызаюсь: — Зачем спрашиваешь? Потому что тебе нравится, когда тебя щиплют за задницу?

Замечаю искру боли в ее печальных глазах, и мне не нравится, что я чувствую ответный укол вины. «Она опасна», — шепчет тоненький голосок в моей голове. — «Опаснее, чем все посвященные Синдиката вместе взятые». Они могут покалечить меня, убить, но, по крайней мере, я умру, будучи самим собой.

Угроза Донаты иного рода. В ее светло-голубых глазах есть какая-то темная магия; она может изменить меня внутренне. Превратить в человека, который чувствует то, что не должен.

— Нет, просто не нравится бездельничать.

Пожимаю плечами.

— Да, знаю, у тебя был плотный график: все эти походы по магазинам и визиты в салон красоты.

Доната, энергично помешивая смесь для блинов, отвечает с ноткой раздражения в голосе: — Ты знаешь, что это неправда, потому что много раз бывал у нас дома и видел, чем я на самом деле занималась. Училась в колледже на дневном отделении, а в свободное от учебы время работала волонтером с мачехой в женском приюте или занималась садоводством и пекла для семьи.

Медленно и скучающе хлопаю в ладоши.

— Как благородно с твоей стороны. Похоже, ты работала до изнеможения.

— А какие у меня были варианты? — твердо спрашивает она. — Думаешь, отец когда-нибудь позволил бы мне работать?

Мне не нравится этот разговор, потому что он заставляет меня испытывать к ней чувства, которые я бы не хотел ощущать. Сочувствие. Жалость.

Хочу, чтобы она сделала что-нибудь, что выведет меня из себя. Что-то, что заставит возненавидеть ее, увидеть в ней врага, а не пешку в игре, которую она даже не понимает. Мне нужно, чтобы она попыталась сбежать, чтобы я мог наказать ее снова. Член дергается при мысли об этом.

Но этим утром она ведет себя прилежно. Выбрасывает яичную скорлупу в мусорное ведро, а затем поворачивается ко мне лицом.

— Послушай, я понимаю, почему ты должен сделать то, что собираешься. И понимаю, ты чувствуешь, что у тебя нет выбора. Поверь, я знаю, каково это. Я всю жизнь была загнана в рамки, делала то, что требует от меня семья. Я не держу на тебя зла. Неужели мы не можем хотя бы быть вежливыми друг с другом? Иначе, думаю, это будут долгие и неприятные тридцать дней для нас обоих.

Такая умная девушка: пытается заставить своего тюремщика сопереживать. Из нее бы вышла отличная жена для капо.

Но я поставлю ее на место.

— Это что-то из серии «установите контакт с похитителем»? Прибереги это для кого-нибудь более тупого и одинокого, — говорю и быстро ухожу, потому что не хочу видеть выражение ее лица и чувствовать себя виноватым. Чувство вины — чуждая мне эмоция, и мне не нравится ее привкус.

Иду в гостиную и включаю новости. Я нахожусь достаточно близко, чтобы следить за ней, хотя не то чтобы у нее был хоть какой-то шанс сбежать через запертую входную дверь.

Она умна, поэтому даже не пытается. Проходит десять минут, и когда она объявляет, что завтрак готов, я бужу Клаудио и Рокко.

Втроем мы садимся за стол, и она подает пышные блинчики с кленовым сиропом и ломтики бекона, прожаренные до правильного хруста.

Мы с Рокко не жаворонки, во всяком случае, не по своей воле. Клаудио всегда бодр и настороже, иногда я думаю, спит ли он вообще, но он никогда не был разговорчивым, особенно в присутствии незнакомых людей. Мы спокойно завтракаем, после чего Доната вскакивает и сразу же начинает мыть посуду.

Поворачиваюсь к Клаудио: — У меня сегодня куча дел. Когда будет возможность, купи ей три лифчика тридцать шестого объема с чашками «Д» и шесть пар трусиков маленького размера. А в остальном просто оставайся здесь и следи за порядком.

Он отвечает мне взглядом, полным отвращения и раздражения. Никому другому не сошло бы с рук подобное отношение ко мне, даже Рокко, потому что я — командир отряда солдатос, и мне жизненно необходимо поддерживать авторитет над подчиненными. Но Клаудио мне до смерти предан. Я не могу обойтись без него. Я спас его от дерьмовой жизни, когда он был еще подростком, и с тех пор он верно служит мне.

Однажды он принял за меня пулю, нырнул передо мной, когда пару лет назад албанцы пытались нас расстрелять.

По крайней мере, Клаудио сдерживает свой пыл, когда мы на публике.

Доната подходит ко мне, когда я уже собираюсь пойти в спальню за вещами, необходимыми для сегодняшнего маленького приключения. Она все еще выглядит обиженной моей грубостью. Хорошо. Мне нужно, чтобы она отстала и перестала морочить мне голову.

— Неужели меня снова запрут в той комнате?

— Когда меня здесь нет, да. Мы оба знаем, что ты воспользуешься любой возможностью, чтобы сбежать, а мне не хочется, чтобы Клаудио терпел твое дерьмо. К тому же, он непредсказуем, и если ты попытаешься напасть на него, неизвестно, что он с тобой сделает. Мне проще, если ты останешься невредимой. Не хочу вызывать врача без крайней необходимости.

Это напугало бы большинство девушек. Но Доната даже не дрогнула. Она с печальным смирением лишь пожимает плечами.

— Если меня запрут, могу я взять хотя бы несколько книг из шкафа, пожалуйста?

— Как хочешь, — бормочу я. Если понадобится, я всегда могу забрать книги в качестве наказания.

Через несколько минут мы с Рокко уходим. Причина, по которой оставил с ней Клаудио, в том, что я не уверен, что Рокко сможет держать свои руки подальше от нее. Полагаю, для меня это не должно иметь значения, раз я буду тем, кто лишит ее девственности. Анджело ясно дал понять, что она должна быть публично опозорена, запятнана, унижена. Позволять другим мужчинам лапать ее, возможно, было бы даже эффективнее, чем домогаться самому. Но мысль о том, что другой мужчина прикасается к ней, наполняет меня убийственной яростью.

Это бессмысленно, и я начинаю понимать, что отпустить ее будет гораздо сложнее, чем я изначально предполагал. Но черт с ним, я босс, и я решаю, что с ней будет. Только мне дозволено прикасаться к ней.

Когда спускаюсь, Кармело, который работает барменом и охранником, а также выполняет другие менее законные поручения для меня, уже ждет внизу. Он мускулистый парень, который раньше был красавцем, пока во время двухлетнего тюремного заключения ему не рассекли правую сторону лица. Этот срок он никогда не должен был отбывать. Это была очередная ошибка Калибри: они приказали ему отправиться на территорию русских и попытаться угнать один из их грузовиков, хотя шансы на то, что он выберется из этой передряги живым, были практически нулевыми. К несчастью для него, шансов выжить было еще меньше, если бы он отказался от этой работы.

Я тайно позвонил в полицию как раз в тот момент, когда он заводил грузовик, и копы нагрянули и задержали его, прежде чем у русских появился шанс схватить его. Это был единственный способ уберечь его от похищения и смертельных пыток Братвы.

Теперь он работает непосредственно на меня. У него перекошена правая сторона лица, а речь стала немного невнятной. Он зол как черт, силен как бык и предан до мозга костей.

— Сержант Браун сидит в машине в квартале отсюда и наблюдает за зданием в бинокль. Наш снайпер наготове. Я могу прострелить ему шины, чтобы он не смог последовать за вами, — предлагает Кармело.

Сержант Браун, по-видимому, решил стать серьезной занозой в моей заднице, но сейчас у меня есть другие дела, и избавиться от него не так уж и трудно. Это просто лишнее раздражение.

— Нет, давай повременим. Он все равно не станет следить сам. Как только отъедем, он сообщит по рации своим друзьям и попросит их поехать за нами. Не волнуйся, мы с Рокко сможем от него избавиться.

Я давно планировал этот день. Оказаться под прицелом сержанта Брауна — не самый лучший вариант, но нет ничего, с чем бы я не мог справиться.

Мы с Рокко выходим из бара с таким видом, как будто нам наплевать все, и садимся в мой Subaru Outback. Мне нравится водить красивую, но не броскую машину. Не то, что посвященные, которые хвастаются перед всем миром, разъезжая на Ferrari и Lamborghini. Зачем заявлять о себе правоохранительным органам и налоговой службе, зачем тыкать этим всем в лицо?

Моя машина припаркована прямо на улице, перед баром. Это дерьмовый район, но никто и никогда не обращает внимания на мой автомобиль. Им же лучше.

Мы спокойно едем, не пытаясь избавиться от хвоста, неуклюже следующего за нами. Пересекаем весь город и заезжаем на парковку.

Заехав внутрь, паркую машину, и мы с Рокко быстро направляемся к фургону, оставленному там одним из моих людей. На фургоне логотип клининговой компании, которой я владею. Это легальная компания, одна из тех, которую я использую для отмывания нелегальных денег, а также иногда для уборки мест преступлений. Мы выезжаем, я прячусь в кузове, а шпион офицера Брауна проезжает мимо нас, разыскивая мою машину. Тупица.

Несколько минут пути, и мы оказываемся в захудалом пригороде, заезжая на парковку обшарпанного мотеля. Я успел переодеться в серый комбинезон уборщика, надел кепку, скрывающую лицо, и фальшивые очки. Выхожу из фургона с тележкой уборочного инвентаря на случай, если кто-то обратит на меня внимание. Толкаю тележку к номеру 212 и, воспользовавшись специальной ключ-картой, попадаю внутрь.

Ставлю тележку в ванной и жду за дверью. Долго ждать не приходится.

Дверь распахивается, и пухлый, потный мужчина в плохо сидящем сером костюме врывается в комнату с таким рвением, что я испытываю отвращение. Его зовут Кит Мэлоун, и он высокопоставленный чиновник таможенного департамента. Он работает на Синдикат, давая допуск на ввоз в город и вывоз из него всех видов нелегальных грузов и следя за тем, чтобы некоторые самолеты и грузовики никогда не досматривались. Он уже давно у Розетти в кармане. Его потеря станет огромным ударом для Умберто, и, конечно, если кто-нибудь в Синдикате узнает, что за этим стою я, я умру тысячей смертей, но мои люди очень преданы мне. Нет повода для беспокойства.

У Кита одутловатое лицо, а живот нависает над поясом. У него огромный аппетит, как на еду, так и на более запретные вещи.

Резко захлопываю дверь и делаю шаг к нему. Его глаза широко распахиваются от испуга.

— Не тот, кого ты ждал? Надеялся на кого-то помоложе? — злобно спрашиваю я.

Он отступает назад.

— Меня здесь кое-кто ждет! Я предупредил других, что буду здесь! — отчаянно врет он.

— Ты предупредил, что придешь в грязный номер мотеля, чтобы изнасиловать восьмилетнего ребенка? Я в этом очень сомневаюсь.

Он с трудом сглатывает, его взгляд мечется по комнате, отчаянно ища выход. Для него выхода нет.

— Чего ты хочешь? У меня есть деньги, власть, я могу достать для тебя все, что угодно.

Разражаюсь резким смехом: — У меня куча денег, много власти, и я скорее умру с голоду, чем возьму хоть один гребаный цент у педофила. Кстати, та проститутка, которая продавала тебе своего ребенка? — подхожу к нему и веду к кровати с грязным полиэстеровым покрывалом. Его колени подгибаются, и он, тяжело пыхтя, садится, уставившись на меня заплывшими глазами. — Она мертва.

А мальчишка уже выезжает из штата с поддельными документами, направляясь в Калифорнию к дальним родственникам одного из моих людей. Но этот парень не заслуживает никакой информации о своей жертве.

Он, наконец, осознает смысл моих слов, и по его щекам начинают течь слезы.

— Пожалуйста, я обращусь за профессиональной помощью, я никогда больше так не поступлю. У меня есть жена, семья. Есть люди, которые любят меня, которые будут скучать по мне, если ты..., — этот трусливый ссыкун даже не может заставить себя произнести эти слова.

Поэтому заканчиваю фразу за него, потому что я такой же ублюдок, как и он.

— Убью тебя? — услужливо подсказываю я.

Он в панике вскакивает и пытается протиснуться мимо меня к двери. Хватаю его за горло и сильно толкаю, заставляя обратно опуститься на кровать.

— Я захватил с собой иглу. Ты введешь себе героин и умрешь от передозировки. Это будет гораздо более приятная и спокойная смерть, чем ты заслуживаешь. В противном случае я буду убивать тебя очень медленно и мучительно, а также распространю некоторые фотографии, на которых видно, что ты сделал, и твои жена и дети будут опозорены.

Требуется всего несколько очень раздражающих минут, во время которых он всхлипывает и умоляет, а слезы и сопли текут по его лицу, прежде чем я, наконец, убеждаю его, что других вариантов нет.

Медленно, дрожащими руками, не переставая ныть, он снимает куртку и закатывает рукав. Достаю приспособление, которое взял с собой, и показываю, как перевязать резиновую трубку вокруг руки, а затем сделать укол самому. Я не могу сделать это за него, потому что на шприце должны остаться отпечатки его пальцев.

Наверное, на моем счету, это самая спокойная и наименее болезненная смерть. А жаль, потому что он заслужил часы мучительной агонии, но если бы я потакал своим желаниям, Синдикат мог бы догадаться, что за этим стоит кто-то свой.

Проверив его пульс и убедившись, что он мертв, хватаю тележку для уборки и выхожу за дверь. Через несколько минут снова оказываюсь в кузове фургона и напеваю себе под нос.

Жизнь прекрасна. Я прилюдно опозорил Умберто, назвав его дочь своей игрушкой для траха и выставив ее напоказ в откровенной одежде, как шлюху. И еще больше унизил, ударив по лицу. А теперь лишил его еще и одного из главных козырей.

Костяшки домино начинают падать. Я не остановлюсь, пока не опрокину все до единой.