Хрупкое убежище

11

Энсон

Я следил за ней с того самого момента, как ее машина въехала на подъездную дорожку. Будто у меня был какой-то хренов радар на Роудс. И выключить его я не мог, как бы ни старался.

Так я и стоял у закопченного окна, словно какой-то извращенец, наблюдая, как она разговаривает с Оуэном, Сайласом и Карлосом. Сайлас пытался пустить в ход свои самые обаятельные улыбки, но ничего не вышло. Роудс отшила его так, будто делала это уже сотни раз. И если Сайлас воспринял отказ спокойно, то Оуэн выглядел чертовски раздраженным, когда они все направились к своим пикапам.

Но я не переставал за ней наблюдать.

Я следил за каждым ее движением, пока она парковывалась у гостевого домика. Пока выходила из машины и помогала выбраться собаке с заднего сиденья. Даже эта чертова собака смотрела на нее обожающими глазами.

Кто бы ни попадался Роудс на пути, все, казалось, оказывались загипнотизированы ею. Это злило меня еще сильнее, потому что я сам стал одним из них.

Я стиснул зубы, но не отводил взгляда.

Роудс замедлила шаги, подходя к двери, но не достала ни ключей, ни чего-либо еще. Просто смотрела вниз.

Я поднял руку и тыльной стороной ладони протер стекло. Гарь почти не отступила.

Роудс наклонилась и подняла что-то с крыльца. Меня охватило беспокойство — то самое шестое чувство, которое редко меня подводило. Еще не зная зачем, я уже двигался к боковой двери.

Стоило мне выйти наружу, я сорвал с лица респиратор, который носил, чтобы защитить легкие от токсинов, оставшихся после пожара, и не сводил глаз с Роудс. Ее плечи вздымались и опускались с частыми, но поверхностными вдохами.

Дышала только грудью, а не диафрагмой. Лицо побледнело, она чуть покачнулась.

Блядь.

Я ускорил шаг. Что бы там ни происходило — это было плохо.

Я оказался на крыльце в тот самый момент, когда ее колени подогнулись. Бросился вперед и подхватил ее, не дав упасть на доски.

Но Роудс, казалось, даже не заметила этого. Она дышала так часто и быстро, что я понимал: кислорода ей не хватает. Если она не замедлится, потеряет сознание.

Я медленно опустился на крыльцо, усаживая ее перед собой и прислоняясь к перилам. Собака металась взглядом между нами. Я ожидал, что она зарычит или попытается напасть, но вместо этого издала жалобный стон. Она понимала, что происходит что-то не так.

— Роудс, — произнес я хрипло, вкладывая в голос приказ, надеясь, что это поможет пробиться сквозь её панику.

Ее голова повернулась в мою сторону, но взгляд оставался стеклянным и расфокусированным. Она меня не видела.

Я обхватил ладонью ее лицо. Ее кожа была удивительно мягкой, в полном контрасте с моими грубыми, израненными ладонями.

— Посмотри на меня, — скомандовал я.

Она моргнула. Глаза по-прежнему не фокусировались, но я видел, что она пытается. Борется.

— Тебе нужно замедлить дыхание, — сказал я.

Но ее дыхание не изменилось. Стало даже хуже.

Я выругался сквозь зубы. Если она не сбавит темп, потеряет сознание. Я запустил пальцы в ее волосы, слегка натянув их. Еще одно ощущение, на котором она могла бы сосредоточиться. Что-то кроме паники.

Роудс снова моргнула, глаза забегали, уловив движение волос.

— Вот так, — подбодрил я. — Чувствуешь? Значит, ты здесь. Почувствуй дерево под собой. Почувствуй меня.

Она пошевелилась, будто впервые ощутив все вокруг.

Я продолжал легонько тянуть и отпускать ее волосы.

— Ты справишься. Слушай меня. Вдох — на четыре.

Я сжал ее руку в ритме: раз, два, три, четыре.

— Задержи дыхание на семь.

Отсчитал так же семь ударов.

— Теперь выдох на восемь. Медленно. Не выпускай весь воздух сразу.

Снова помог отсчитать ей движение руки.

Роудс не смогла продержаться все восемь, но ее дыхание заметно замедлилось. Я повторил цикл еще четыре раза, прежде чем ее взгляд по-настоящему сфокусировался на мне.

Она несколько раз моргнула, наконец узнав меня.

— Энсон?

В ее голосе звучала растерянность — она явно не понимала, где находится и что произошло.

Я вытащил пальцы из ее волос, уже скучая по шелковистым прядям.

— Нам пора перестать встречаться в таких обстоятельствах, Безрассудная.

— Я… Что случилось? — спросила она, пока собака лизала ее руку.

— Ты мне скажи. Я видел тебя в окно. Ты что-то подняла, и тут началась паническая атака.

Роудс подняла на меня глаза.

— А как ты понял, что это паническая атака?

Правда едва не сорвалась с языка, но я вовремя сдержался и только буркнул:

— Знаю признаки.

Она нахмурилась, явно понимая, что это не вся правда.

— Что ты подняла? — осторожно сменил тему я, отодвигая ее от себя, но ведя туда, куда мне нужно было.

Роудс резко вздрогнула, оттолкнулась от меня и огляделась. Ее взгляд уперся в предмет в нескольких шагах от нас. Она потянулась и подняла его.

— Я не была уверена, что мне не показалось.

Я посмотрел на предмет. Нет, это была не просто бумажка — фотография. Углы скрутились, изображение деформировалось. Местами всё было перемазано сажей. Но людей на снимке все еще можно было различить.

Женщина казалась мне знакомой. Темные растрепанные волосы, загорелая кожа. Но больше всего меня зацепили глаза. Те самые глаза, что преследовали меня всю последнюю неделю — мшисто-зеленые, с золотыми огоньками.

Я быстро пробежался взглядом дальше и остановился на девочке. Ей не больше двенадцати на этом снимке, но уже тогда в ней чувствовалась та самая необузданность и бесшабашность. То, что делало Роудс такой настоящей — настоящей, как никто из тех, кого я знал.

— Это моя семья, — прошептала она.

У меня сжалось внутри. Я знал, что Роудс воспитывалась у Колсонов как приемный ребенок. Но на этом мои знания заканчивались. Обычно в приемную семью попадают не по хорошим причинам, но я никогда не пытался узнать, почему она оказалась там. Просто потому, что не хотел думать о ней вообще.

Любая мысль о ней имела свою цену. Цену, которую я не мог заплатить. Поэтому я сделал все, чтобы вытеснить ее из головы. Я не мог позволить себе заботиться о ней. Ни в каком виде.

Я отвернулся от нее. Не хотел видеть ее боль. И это делало меня последней сволочью.

Но сейчас игнорировать уже не получалось. Не тогда, когда Роудс смотрела на искаженную фотографию, а в ее ореховых глазах плескалась мучительная боль.

— Что с ними случилось? — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел его остановить. Теперь, когда я по-настоящему видел ее, меня охватила острая потребность знать больше. Понять, из каких осколков сложилась эта женщина передо мной.

Ее завораживающие глаза удивленно блеснули.

— Шеп не рассказывал тебе?

Меня снова кольнуло тревожное предчувствие.

— Нет.

Горло Роудс дернулось, когда она попыталась сглотнуть. Взгляд метнулся к викторианскому дому.

— Это был мой дом, — она обвела глазами строение, будто мысленно достраивая выгоревшие части. — Пока не перестал быть. — Она прикусила губу, и я едва сдержался, чтобы не освободить нежную плоть из ее зубов. — Они не выбрались из огня.

Блядь.

Нет, «блядь» тут слишком слабое слово. Но подходящего в английском языке я не знал.

Все изменилось — как те картинки-иллюзии: смотришь, кажется, понял, а потом картинка сдвигается, и ты видишь ее совершенно по-новому.

Просьба восстановить дом, а не снести до основания. Ее стремление заходить внутрь, когда никого нет. Осторожность Шепа, его постоянные проверки. Роудс сражалась здесь со своими демонами.

У меня в животе все скрутило.

— Где ты была, когда начался пожар?

Я не стал произносить пустые утешения и сочувствия. Они ничем не помогут. Они не приносят облегчения. Ничто не поможет — не после такой потери.

Роудс не отрывала взгляда от дома.

— В своей спальне.

В голове зазвучала новая порция проклятий.

— Но ты выбралась.

Не знаю, зачем я это сказал — очевидно же, что выбралась, раз сидит сейчас передо мной. Но почему-то произнесённые вслух слова успокоили.

Роудс едва заметно кивнула.

— Попыталась спуститься по водосточной трубе с балкона. Получалось, пока не взорвалось окно, и вместе с ним я.

Я замер. Все во мне застыло. Только глаза продолжали бегать по ее телу, выискивая следы повреждений. И тут я увидел. Тонкую полоску рубца, выглядывающего из-под шорт, которые заканчивались на середине бедра. Эти шорты дразнили меня всю прошедшую неделю. Я был так сосредоточен на том, чтобы игнорировать ее стройные ноги, что пропустил то, чего в другой раз никогда бы не пропустил.

Доказательство ее боли было прямо передо мной, а я его не замечал, захлебнувшись в собственном дерьме. Кожа уже не была красной — смесь загара и бледных пятен, будто кто-то водил кистью короткими мазками по холсту.

— Я не пытаюсь их скрывать, — холодно сказала Роудс.

Я перевел взгляд с ее ноги на лицо, встретив тот самый взгляд ореховых глаз, от которого все это время пытался уклониться. Но сейчас не отвел глаз.

— И правильно.

Голос у меня был грубый, даже для самого себя. Будто выкурил подряд полпачки сигарет и залил всё это виски.

Роудс удивленно распахнула глаза.

— Тебе нечего скрывать, Безрассудная. Особенно то, что показывает, насколько ты сильная.

Она долго смотрела на меня. Между нами промелькнуло что-то. Молчаливая договоренность. Наконец, Роудс встала. Я поднялся вслед за ней, поддерживая, когда она покачнулась.

— Все нормально, — пообещала она.

Я не стал называть ее лгуньей, хотя знал, что именно так оно и есть. Мой взгляд упал на фотографию.

— Кто оставил ее для тебя?

Роудс нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

Я стиснул челюсть.

— Ты ведь сама себе ее не подложила, верно? Значит, кто-то другой.

Она снова посмотрела на дом.

— Наверное, кто-то из рабочих. Большинство из них выросли тут, знают историю. Подумали, что мне будет важно это фото, но не захотели отдавать лично. Они вообще плохо переносят всякие эмоции. Слезы их пугают.

Роудс попыталась пошутить, но внутри у меня все сжалось. Та часть дома, над которой мы сейчас работали, была полностью выгоревшей. Там не могло остаться ни одной уцелевшей фотографии. Значит, кто-то лазил здесь до начала работ. После девяти я никого у гостевого домика не видел, но работы шли полным ходом — мог и пропустить.

Роудс прищурилась, глядя на меня.

— Что?

— Ничего, — резко отрезал я. — Тебе нужно зайти внутрь и поесть. Думаешь, удержишься на ногах, чтобы сделать это?

Но вместо раздражения Роудс просто улыбнулась. Улыбка была слишком широкой для всей этой ситуации.

— Что ты делаешь?

— Я тебе нравлюсь.

Мое тело напряглось.

— Нет.

Улыбка ее стала ещё шире, золотистые искорки закружились в ее глазах.

— Еще как.

— Тебе сколько лет, пять? — огрызнулся я.

Она засмеялась, и этот звук ударил мне куда-то в грудь, разливаясь по телу, будто возвращая чувствительность онемевшей конечности. Я ненавидел это.

— Энсон. — Как она произнесла мое имя… почти лениво, обволакивающе. — Если бы ты меня ненавидел, ты бы не помог мне, когда я задыхалась. Ты бы проигнорировал мою боль. Но ты этого не сделал. Ты помог. Ты не тот плохой парень, за которого хочешь себя выдать.

Ощущение иголок и покалывания стало почти болезненным.

— Ты меня не знаешь, — прохрипел я.

Что-то промелькнуло в ее взгляде.

— Нет, не знаю. Но хотела бы. Думаю, тебе не помешал бы друг.

Друг.

Меня аж передернуло. Другом я для нее быть не мог. По множеству причин. Друг не представляет, как прижимает тебя к стене, вбиваясь так, что ты задыхаешься. Друг не мечтает обвить твои волосы вокруг кулака, когда трахает твой рот. Друг не фантазирует, как ты будешь растянута на его простынях, пока он будет вылизывать тебя до крика.

— Энсон? — окликнула она, выдернув меня из этих мыслей.

— Иди внутрь, Безрассудная, — голос снова стал хриплым, но на этот раз в нем звучала не боль. Желание.

Роудс нахмурилась.

— Ты...?

— Внутрь, — велел я. В голосе не было строгости. Я уже не мог отталкивать ее так, как раньше. Не после того, как узнал, через что ей пришлось пройти.

Будто чувствуя, что я на грани, Роудс медленно кивнула и потянула за собой собаку к двери. Но, вставляя ключ в замок, обернулась:

— Спасибо, Энсон.

Слышать, как она произносит мое имя — самая сладкая форма пытки.

Я не ответил. Не доверял себе, что сорвется с языка.

Наконец, Роудс отвернулась, открыла дверь и скрылась внутри со своим верным псом. Я еще немного постоял, не в силах сдвинуться с места. Лишь громкий собачий лай из дома заставил меня прийти в движение. Меньше всего мне хотелось, чтобы она вышла и увидела меня здесь снова.

Я спустился с крыльца и пошел по подъездной дорожке. Из одного кармана вытащил ключи, из другого — телефон. Пока пикал замок на грузовике, открыл список избранных контактов. Он был до смеха коротким. На первом месте — Шеп, с которым я общался чаще всего. Потом — Лоусон, друг, который не дал мне пропасть. Он буквально шантажировал меня, требуя раз в пару месяцев выходить на связь, грозя приехать в Спэрроу-Фоллс за доказательством жизни, если я не отвечу. И наконец — контакт в бюро, которым я не пользовался больше года.

Я нажал на имя Шепа. Он ответил на втором гудке:

— Что случилось?

— Господи, — пробормотал я.

— Ты звонишь только когда что-то случается, — оправдывался Шеп. — Или ты вдруг полюбил светские беседы?

— Отвали, — буркнул я.

— Это ты мне звонил, — парировал он.

Честно. Я стиснул челюсть.

— Почему ты не сказал, что дом принадлежал семье Роудс?

Шеп помолчал.

— Я этого не скрывал. Просто подумал, что тебе это вряд ли захочется знать.

Он был прав. Я и правда не горел желанием слушать чужие трагедии. Своих было по горло. Я боялся почувствовать ещё больше боли. Блядь, пора уже было вытащить голову из собственной задницы.

— Ну, если бы я знал, возможно, не вляпался бы так.

— Что ты натворил? — сразу насторожился Шеп.

— Я ничего не натворил. Но кто-то оставил на крыльце гостевого домика фотографию Роудс с ее семьей. У нее случилась паническая атака.

— Блядь, — выдохнул Шеп. — Где она сейчас? Все в порядке? Я выезжаю.

— Выдохни, — велел я.

— Ты только что сказал, что у моей сестры паническая атака! — рявкнул он.

— Она в порядке, — уверил я его. Хотя, если честно, не совсем. Но я знал — она справится. Роудс слишком сильная. — Я помог ей через дыхание пройти. Вытащил ее из этого состояния. — Я не стал упоминать о том, как ловил ее, как держал в руках. Хотя этот момент отпечатался у меня в голове навсегда.

В трубке послышался звук заводящегося двигателя.

— Спасибо, дружище. Я знаю...

— Она тебе дорога. Я бы не оставил ее. — Хотя, если быть откровенным, я не рванул через весь двор из-за какой-то там обязанности перед Шепом. Я бросился, потому что не мог вынести мысли о том, что Роудс страдает или ей угрожает опасность. А это означало, что я в полной заднице.

Я поспешил сменить тему:

— Поговори с бригадой. Больше никаких таких «подарков».

— Поговорю, — отрезал Шеп. — Я уверен, они хотели как лучше, но... черт, она не была готова к этому.

У меня в голове вертелись десятки вопросов. Мой мозг профайлера хотел сложить все кусочки пазла, но я не имел права на многие из них. Я задал тот, что был мне дозволен:

— Пожар был из-за проводки, так?

— Да, — ответил Шеп, и я услышал в трубке щелканье поворотника. — Кто-то из пожарных при разборе обугленных остатков нашел поврежденную проводку. Старинная лампа, которую вообще не стоило включать в сеть.

Я стиснул челюсть до хруста. Чертова лампа. Украшение, которое кто-то купил ради «атмосферы». Чего бы он не сделал, если бы знал, на что она способна.

Я прочистил горло:

— Она сказала, что пострадала при пожаре.

Шеп снова замолчал. Я не мог понять — от удивления или потому что подбирал слова.

— Она пролежала в больнице месяц. Пересадка кожи, реабилитация... полный комплект. Самая сильная из всех, кого я знаю — выдержать такую боль.

Что-то сжалось в груди и скрутило, как невидимый кулак.

— Сколько ей было?

— Только исполнилось тринадцать.

Блядь, слишком юная. Гораздо слишком юная для такой потери и такой боли. Но я, как никто другой, знал — Вселенная не щадит. Она может ударить, когда меньше всего ждешь. И забрать самых невиновных.