Хрупкое убежище

35

Роудс

Грозовые тучи клубились в глазах Энсона — синие и серые оттенки боролись за власть. Ему были нужны обе — и тень, и свет, как я уже говорила. Но сейчас я молилась, чтобы победил синий, чтобы вспышки жизни укоренились.

— Ты заставляешь меня тянуться к тому, что я считал давно похороненным. Заставляешь снова чувствовать, — сказал Энсон, его рука скользнула вверх по моему бедру к талии. — Даже если это бесит меня до чертиков.

Из меня вырвался смех:

— Иногда злость напоминает нам, что есть вещи, которые нам все еще не безразличны.

Пальцы Энсона скользнули под мою футболку, легко скользя по обнаженной коже живота:

— Ты мне не должна была стать важна, Ро. Но у меня не было выбора.

Я нахмурилась, глядя на него, и Энсон расхохотался. Господи, этот смех был таким красивым — насыщенным, глубоким, с хрипотцой, от которой по коже пробежали мурашки. Все внутри откликнулось, будто все мои нервные окончания насторожились.

— Знаешь, — начала я, рисуя пальцем восьмерку у него на груди, — некоторые могли бы обидеться на то, что ты говоришь: «не хотел заботиться».

Он ухмыльнулся, белозубая улыбка сверкнула в полумраке, пока его рука скользила выше, по ребрам:

— А можно воспринимать это как комплимент. Не каждому удается пробить мою броню.

Эти слова наполнили меня теплом, расползающимся по всему телу, а его изучающие пальцы лишь усиливали это ощущение:

— Но ты должен хотеть, чтобы я осталась, — прошептала я, вкладывая в голос робость. Я не собиралась навязываться. Он сам должен был этого захотеть.

Глаза Энсона вспыхнули:

— Здесь — единственное место, где я хочу тебя видеть. И единственное место, где хочу быть сам.

Его ладонь скользнула выше, обхватив мою грудь. Он глухо простонал:

— Ну вот опять. Что у тебя с отсутствием нижнего белья?

Я начала смеяться, но звук тут же захлебнулся в горле, когда его грубоватый большой палец нашел мой сосок, обводя его кругами. Губы разошлись в резком вдохе:

— Зачем мне мучиться бюстгальтером, когда я дома?

— Аргумент, — голос Энсона стал еще ниже, будто утяжелился от желания.

Он не спешил. Просто наслаждался ощущениями. Я выгнулась навстречу его руке, желая большего давления, большего контакта.

— Даже твоя кожа откликается, — пробормотал он, завороженно наблюдая, как она покрывалась мурашками. — Ее стягивает, она словно тянется ко мне ближе.

Мое дыхание участилось, превратилось в короткие, рваные вдохи.

— Я мог бы наблюдать за твоими реакциями часами, выискивая закономерности.

— Профайлишь меня? — усмехнулась я.

Энсон хрипло рассмеялся:

— Может быть. Такой анализ мне вполне по душе. — Его взгляд снова упал на свою руку под моей футболкой. — Тебе нравится вот так?

Он нежно, но настойчиво разминал мою грудь, заставляя каждую клеточку откликаться.

— А вот так?

Он зажал сосок между пальцами, слегка его скручивая.

С губ сорвался вздох, а бедра сами собой прижались к нему.

— Любишь, когда к удовольствию добавляется капелька боли, — прорычал Энсон.

Я облизала пересохшие губы:

— Все дело в балансе, правда? Боль лишь усиливает наслаждение.

Рука Энсона отпустила мою и потянула край футболки, стянув ее через голову и бросив на пол:

— Не отказался бы исследовать это с тобой.

Прохладный ночной ветерок из приоткрытого окна только сильнее разогревал мое тело, усиливая контраст ощущений.

Энсон смотрел на меня, впитывая каждую деталь. Его пальцы скользнули от груди вниз по грудине, задержались на боку, ласково обводя шрамы, оставшиеся после пожара:

— Твоя красота обжигает, Безрассудная. Любой, кто имел счастье увидеть тебя, уже никогда не останется прежним.

Дыхание перехватило:

— Энсон…

— Все в тебе, как отпечаток в мозгу. Я никогда не устану смотреть. — Он приблизился. — И пробовать на вкус.

Энсон сомкнул губы на моем соске, втянув его глубоко. Я прижалась к нему, чувствуя, как он напрягается подо мной. Эта власть — знать, что мое прикосновение вызывает такую реакцию — пьянит.

Его зубы слегка царапнули кожу, и я всхлипнула. Он усмехнулся, выпуская сосок:

— Интересно, смогу ли я довести тебя до оргазма, просто дразня эти милые сосочки, раз за разом доводя до грани.

Мои бедра снова задвигались, между ног стало влажно.

Он зарычал, его руки легли на мои бедра:

— Безрассудная…

Дьявольская улыбка появилась на моих губах:

— Играешь ты — значит, играю и я.

Дыхание Энсона участилось, пока я покачивалась, закрывая глаза, потом открывая и каждый раз ловила его взгляд в коротких вспышках. Там была нежность. Благоговение. И сердце мое предательски надеялось на большее, даже если я не была уверена, способен ли он это дать.

— Ро… — выдохнул он.

Я потянулась вниз, схватила его футболку и стянула ее через голову. Как только одежда полетела за спину, мои руки легли на его загорелую кожу, наконец позволяя себе исследовать его… по-настоящему.

Его грудь тяжело вздымалась, пока я вела пальцем по его соску и опускалась все ниже. Рельеф его пресса вообще должен быть вне закона. Но то, что он заработал его тяжелым трудом, а не часами в спортзале, лишь сильнее разжигало во мне желание поклоняться каждому изгибу.

— Если ты продолжишь меня так трогать, я сейчас кончу в штаны, как тринадцатилетний пацан, — прорычал Энсон.

В этом, конечно, была бы своя власть. Но не то, чего я хотела. Не то, что мне было нужно.

Я поднялась, позволяя прохладному воздуху коснуться кожи. Пальцы скользнули к поясу моих спортивных штанов, и я медленно стянула их вниз. Ни намека на неловкость или стеснение. Энсон дал мне полное ощущение свободы — я могла показать ему все.

Я освободила одну ногу, затем другую. Просто стояла, позволяя ему смотреть сколько захочет.

Энсон провел рукой по себе поверх тонкой ткани своих джоггеров, не отрывая от меня взгляда:

— Я мечтал получить тебя всю. Даже не представлял, что это будет так хорошо.

Я сделала шаг. Потом еще один.

Энсон метнулся молниеносно, сдернул с себя джоггеры и протянул ко мне руки. Он поднял меня, будто я ничего не весила, лег на диван, а я зависла над ним. Потом выругался:

— Презерватив.

Я сжала его руки:

— Я на таблетках. И я проверялась.

Он сглотнул, кадык резко дернулся:

— У меня никого не было уже давно. И, блядь, я хочу почувствовать тебя всю. Полностью.

Боже, я тоже этого хотела.

Я двинулась, зависнув над ним так близко, что все внутри заныло от ожидания.

Пальцы Энсона крепче сжали мои бедра, направляя меня вниз.

Как только я ощутила его внутри, все во мне напряглось, жаждая большего, жаждая его полностью. А потом — еще глубже. Глаза заслезились, пока я опускалась, это натяжение балансировало на тонкой грани между наслаждением и болью.

И я хотела только большего.

Рука Энсона скользнула вверх по моему телу к шее и запуталась в волосах. Его хватка была одновременно нежной и властной. И я хотела еще. Больше того и другого. Больше его. Его тьмы и его света.

Когда я полностью опустилась на него, с моих губ сорвался вздох. Такая полнота. Такое насыщение. Все.

— Рай и ад, — прохрипел Энсон. — Ничего лучше я никогда не чувствовал.

Мои бедра начали двигаться, и он глухо застонал.

— Ты убиваешь меня.

Энсон отдал мне контроль, позволяя самой найти нужный ритм, привыкнуть к нему полностью, вернуться к нашему единству.

Я положила ладони ему на грудь, опираясь, чтобы скользить вверх и вниз. С каждым движением принимала его все глубже, прогибаясь в спине.

И тогда он встретил меня там, в нашем сером оттенке — смеси света и тьмы.

Сдержанность Энсона лопнула. Он вцепился в мои бедра так сильно, что завтра наверняка останутся следы. Следы, которых я жаждала. Я двигалась в такт с ним, принимая его глубже, чем думала возможно.

Бедра горели, мышцы дрожали, но я продолжала тянуться за большим. Энсон глухо застонал, выгибаясь навстречу мне, попадая точно в ту точку, от которой перед глазами заплясали вспышки света. Внутри все сжалось, маня его к себе.

— Роудс, — его хватка усилилась. — Смотри на меня. Мне это нужно.

И я отдала ему это. Заставила себя открыть глаза и поймать его взгляд. Видела, как все отражается на его лице, пока мои бедра двигались. Я не теряла его, даже когда все внутри разлетелось вдребезги. Спазмы прокатились по мне, принимая все, что он отдавал.

Энсон кончил с криком, вбиваясь в меня снова и снова, а я встречала его в каждом толчке, в каждой тени.

И когда я рухнула на его грудь, я знала: все, чего я когда-либо буду хотеть — это этот сумрачный полутон между светом и тьмой, где вспышки чувств сияют ярче летнего солнца.