Хрупкое убежище

Эпилог

Роудс

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Я свернула на подъездную дорожку к Викторианскому дому — теперь машина не подпрыгивала и не тряслась. Дорогу полностью переделали: Энсон не стал довольствоваться тем, чтобы просто подровнять гравий — он заказал полноценное асфальтирование. После того как я решила остаться и продолжить восстановление, он посвятил себя тому, чтобы сделать все… идеально.

Голова Бисквита показалась из-за перегородки, он положил морду мне на плечо и, как и я, разглядывал все вокруг. Я ожидала увидеть кучу рабочих машин — Шеп последние две недели гнал сюда всю свою бригаду, чтобы наконец закончить ремонт.

Они столкнулись с бесчисленным количеством проблем, но не сдавались. И последние три недели меня вообще не подпускали внутрь — хотели устроить сюрприз. Но теперь на стоянке осталась лишь одна машина — Энсона.

Вместо того чтобы поехать к гостевому домику, который стал нашим домом на последние полгода, я направила внедорожник к главному дому. Остановилась у клумб перед крыльцом. Сейчас, перед самой зимой, они выглядели пустыми, но я знала, что под землей уже заложено обещание буйства красок весной.

Эта мысль согревала меня, пока я выходила из машины. Обошла к задней дверце, чтобы выпустить Бисквита. Поводок ему теперь не требовался — Энсон как-то ухитрился научить его идеальной дисциплине.

Я огляделась, пальцы так и чесались заглянуть в окна, но тут взгляд зацепился за лист бумаги, приклеенный к двери:

Заходи, Безрассудная. Все равно уже подглядываешь.

Из меня вырвался смешок. Чертов профайлер — как всегда, читает меня, как открытую книгу.

Сердце забилось быстрее, когда я положила руку на дверную ручку. Вот он — тот момент. Сейчас я впервые за почти пятнадцать лет увижу свой дом. Наш дом. Энсона и мой. Он не только помог восстановить его, но и стал для меня поддержкой, дал силы пройти через все это. Он был рядом, пока я исцелялась — и физически, и душевно. Так же, как и я была рядом с ним.

По-другому и быть не могло. Это было наше безопасное место. Наше убежище. Наш дом.

Бисквит ткнулся в мое бедро, будто подталкивая:

— Ладно, дружок.

Я повернула латунную ручку — дверь легко распахнулась. Я затаила дыхание. Все вокруг было потрясающе. Блестящие деревянные полы, роскошная люстра… И вдруг взгляд наткнулся на обои.

Глаза защипало. Феи с мерцающими крылышками. Те самые обои, которые когда-то выбрала мама.

— Как? — хрипло выдохнула я. Когда мы пытались их найти, производитель сообщил, что партия давно распродана.

В тишине раздался низкий голос Энсона:

— Я связался с производителем, взял список всех магазинов, где раньше продавалась эта марка, и начал звонить. Один магазин в Огайо еще держал остатки. Я выкупил все, что у них было.

Я перевела взгляд на него. Он был не в рабочей одежде — уже вымылся, на нем была фланелевая рубашка… с розовыми нитями в узоре.

— Сколько магазинов ты обзвонил? — прошептала я.

— Триста тринадцать.

Конечно, Энсон знал точное число. Конечно, он не остановился после всех этих отказов.

— Я тебя люблю, — выдохнула я.

Уголок его губ дернулся:

— Я знаю.

— Придурок, — фыркнула я со смехом.

— Хочешь посмотреть дальше? — его улыбка стала шире.

— Я не уверена, что выдержу больше. Я еще даже из прихожей не вышла, а уже вся в слезах.

Энсон покачал головой:

— Моя девочка справится. Ты сильнейшая из всех, кого я знаю.

Я шагнула к нему и обняла:

— Вся перепачкаю тебя, но не могу не обнять.

Он убрал волосы с моего лица:

— Плевать на грязь. — Его губы нежно коснулись моих. — Соскучился.

Он говорил это каждый день, когда я возвращалась с работы в Bloom. Данкан сохранил для меня место, Тея помогала, подхватив лишние смены. Когда я была готова вернуться — меня приняли с распростертыми объятиями.

И Энсон встречал меня этими словами. Соскучился. Я чувствовала, как в груди откликается место, которое принадлежало только ему. Потому что мы не теряли ни одного дня. Проживали каждый по-настоящему.

Я вдохнула его запах, наслаждаясь теплом его сильных рук, которые превращали любое место в дом:

— Спасибо.

— Ты еще все не видела. Вдруг я где-то накосячил, — его губы скользнули по моему виску.

— Ты не мог, — я была в этом увереннее, чем в чем-либо.

— Хочешь хотя бы заглянуть в библиотеку?

Внутри защемило, глаза защипало. Я вспомнила, как мы с папой часами сидели там: он — с детективами или нашими совместными книжками, я — с очередным приключением, которое он для меня выбирал.

— Давай, — прошептала я.

Энсон выпустил меня из объятий и подошел к раздвижным дверям, ведущим в библиотеку и кабинет. Темное дерево, толстые стеклянные вставки, которые пропускали свет, но слегка искажали картинку за ними. Все выглядело потрясающе.

Он взялся за латунные ручки и легко сдвинул двери в стороны. Когда он сделал шаг внутрь и отошел в сторону, я снова ахнула. Бисквит тут же оказался рядом, словно проверяя, в порядке ли я. Я опустила руку ему на голову, но не смогла вымолвить ни слова.

Это была библиотека моего отца, но даже больше. Энсон добавил к ней старинную лестницу на рельсах и выкрасил стены в глубокий бирюзовый цвет — куда больше отражающий меня, чем прежний бордовый. А на дальней стене он сделал кое-что особенное.

Вместо одной картины — целая галерея. Здесь были картины, которые ему удалось спасти из пожарища, и бесчисленное множество фотографий. Очевидно, ему помогала Нора. Снимки мамы, папы, Эмилии и меня. Меня и Фэллон. Всех наших братьев и сестер. Норы и Лолли. Нас с Энсоном. И, конечно, Бисквита.

Глаза защипало. Я перевела взгляд на книжные полки. Энсон учел каждую деталь из того, что я когда-либо ему рассказывала: целый раздел триллеров — все любимые книги моего отца; отдельная полка со всеми историями, которые мы читали вместе; а еще — новые книги, которые мы с Энсоном читали в последнее время.

И наконец я посмотрела на Энсона. Он стоял там и выглядел… нервным. Наверное, впервые.

— Ну как? — спросил он.

Я не стала ждать. Рванула к нему. Энсон с тихим ругательством поймал меня, когда я обвила его ногами за талию:

— Я тебя люблю, — прошептала я ему в шею.

Он усмехнулся — эта вибрация теплом разлилась по всему моему телу:

— Считаю, что тебе понравилось.

Я откинулась назад, чтобы видеть его прекрасное лицо:

— Это идеально. Я ничего красивее не видела.

Лицо Энсона смягчилось:

— Хотел, чтобы здесь были ты и он.

— И мы, — добавила я.

— И мы, — повторил он.

Смотря мне в глаза, Энсон медленно подошел к книжным полкам, я все еще висела у него на руках. Не глядя, он вытащил одну книгу и протянул мне.

Трещина во времени.

Тот самый потертый экземпляр, который мы читали с папой.

— Открой конец, — тихо попросил Энсон.

Горло перехватило. Но теперь я была храбрее. И доверяла этому мужчине всем сердцем.

Руки дрожали, когда я переворачивала пожелтевшие страницы, пока не дошла до последней главы. Там, на последней странице, лежала закладка — толстая бумага с вдавленными в нее засушенными цветами. На ней было написано:

Конец — это лишь шанс для нового начала.

Слезы покатились по щекам, когда Энсон вынул закладку. На ее конце я заметила подвеску. Но это было не просто украшение.

Я затаила дыхание. Это было кольцо. Золотисто-бронзовое, с невероятно красивым розовым камнем, окруженным крошечными бриллиантами, словно цветок в полном расцвете.

— Энсон… — это было единственное, что я смогла произнести.

Он осторожно освободил кольцо от закладки и взял мою руку:

— Ты дала мне воздух, когда я думал, что больше никогда не смогу дышать. Ты подарила цвет, когда мой мир стал черно-белым. Ты видишь меня всего. Я не хочу провести ни одного дня без тебя. Выходи за меня.

Сердце стучало, готовое выпрыгнуть из груди:

— Да. Где бы ты ни был — там и мое место.

Энсон надел кольцо мне на палец:

— Розовый бриллиант — для моей яркой, безрассудной девочки. Цветок — для королевы жизни. — Его губы скользнули к моим. — Я тебя люблю.

— И я тебя люблю. Люблю это новое начало.

Потому что именно его он дарил мне снова и снова — шанс начинать сначала. И я знала: это никогда не закончится.

***