Искусство любить Пышку

Глава 12

Максим

Первые пять минут фильма показали, что смотреть откровенно на не что, поэтому я без зазрения совести всем корпусом поворачиваюсь к Алёнке и натыкаюсь на абсолютно прямой взгляд с игривой чертовщинкой на глубине.

— Нас жестоко обманули, — хихикает она. — Это не боевик, а унылый артхаус.

Меня терзают те же сомнения. Идёт нарочито серьёзная драма: мрачная музыка, герои говорят шёпотом и с многозначительными паузами.

— Попробуем дать им второй шанс? — предлагаю с хитрой улыбкой, и мы снова пытаемся осилить видеоряд.

Алёна не выдерживает первой, шипит возмущённо мне на ухо:

— Он (главный герой) опять молчит тридцать секунд, прежде чем сказать: «Да». Глубоко. Очень глубоко. Видимо, обдумывал судьбу Вселенной.

— Это не просто «да», — шёпотом поддерживаю её недовольство. — Это экзистенциальное «да». С отсылкой к Сартру [Жан-Поль Сартр (1905–1980) — французский философ, писатель, один из главных представителей экзистенциализма] и лёгким налётом отчаяния.

Хихикаем напару как школьники.

— А она теперь смотрит в окно… уже пять минут, — моя учительница сверяется с фитнес-браслетом и глумливо вопрошает: — Что она там видит? Тайны бытия?

— Сверяет прогноз погоды на завтра, хотя нет, это же метафора одиночества в мегаполисе. Видишь, дождь идёт? Это истерзанная душа города плачет.

— А вот он подошёл к ней. Сейчас будет важный разговор. Готовлюсь к откровению века…

— Тише! Сейчас прозвучит фраза, которая перевернёт всё. Например: «Кофе остыл».

— Или: «Автобус опоздал на три минуты». О, это точно изменит их жизни!

Качаю головой и невзначай прикасаюсь губами к её щеке:

— Нет, слишком банально. Будет что-то вроде: «Знаешь, вчера я понял… что вчерашний день уже не сегодня». Вот это поворот!

Алёна ухохатывается и тычет пальцем в экран:

— Смотри, она берёт чашку. Медленно. Очень медленно. Камера крупным планом, мы видим её дрожащие пальцы. Это намёк?

— Лучше бы мы выбрали эротику.

Наглею настолько, что беру её ладонь в свою и поглаживаю мягкие пальчики. Она не протестует, наоборот, придвигается ближе и жмётся лбом к моему плечу.

— О, теперь она говорит: «Я больше не могу так жить». Наконец-то хоть какая-то динамика!

— Сейчас он ответит: «Но мы должны». И они снова замолчат на минуту. Это будет кульминация.

— На двадцатой минуте фильма? — она вскидывает голову и смотрит на меня своими огромными глазищами.

Мы облизываем губы почти синхронно, и это как команда к действию. Остаётся только выбрать темп. Сомневаюсь, что ей понравится мой агрессивный напор, поэтому аккуратно касаюсь её губ своими и тут же отстраняюсь. Жду. Она размазывает мой вкус по губам, как помаду, потом медленно вплетает пальчики мне в волосы на затылке, запутывается в них и с тихим стоном тянется обратно. Глаз при этом не открывает.

Следующий поцелуй снова сдержанный. Она прячет свой язык, и я вынужден подстраиваться. Боюсь её спугнуть.

В пяти метрах от нас тоже сидит парочка, и у них события развиваются куда стремительнее и громче. Отчётливо слышу сопение паренька и тихие вздохи девушки.

Алёна тоже что-то улавливает, отодвигается, смотрит мне за спину. Краснеет как рак и живо возвращается к просмотру фильма.

Кошусь на соседей и понимаю, что помимо поцелуев они заняты ещё и поиском удовольствия. Его рука у неё под юбкой, а она самозабвенно натирает его через штаны. Чмокающие звуки всё громче.

— Почему ты сказал, что будешь занят всю ночь, если на свидании всё пойдёт по плану? — Алёна вдруг резко разворачивается ко мне и негодует. — Я не из этих вот!

Она кривится, кивком головы указывая на парочку.

— Подумалось, а вдруг уболтаю тебя на прогулку под луной?

Она хмурится, скрещивает руки на груди, и я невольно зависаю в вырезе блузки.

— Не уболтаешь.

— Тогда придётся прислать тебе методички.

В фильме смолкает даже музыка, и мы ясно слышим охи и вздохи распалённой парочки.

— Ещё, детка, возьми его в руку. Да-а-а-а.

Алёна скрипит зубами, а я никак не соображу, её ханжество заставляет так реагировать или неуместное желание повторить всё то же самое, которое она глушит динамитом.

Проверить можно только одним способом. И я, как истинный камикадзе и первый враг своим яйцам, тянусь к её коленке. Накрываю ладонью ногу в капроне и чуть приподнимаю край юбки.

Белоснежка застывает, но позволяет мне двигаться вверх.

— Быстрее, Лёш, быстрее, — томно шепчет девица сбоку от нас. — Я сейчас кончу. Да-а-а-а, о-о-о-о-о, о-о-о-о-ох.

Алёна мечтает провалиться сквозь землю. Невидящим взглядом таращится на экран и ёрзает в кресле, но не отодвигается, а ловит мою ладонь в тиски своих бёдер и крепко сжимает.

Это либо «стоп», либо выдача карт-бланша. Думать и сомневаться некогда, поэтому я кладу свободную руку ей на плечи, устраиваю её затылок в сгибе локтя и целую. Опасно глубоко и несдержанно.

Поначалу она кажется холодной. Ноги так и не разжимает, языком ворочает еле-еле и почти совсем не дышит. Но потом её ладонь ложится мне на грудь, пальчики на пару миллиметров уходят вместе с тканью футболки под кожу, и Алёна распаляется. Обхватывает мой язык губами, втягивает в себя и ритмично посасывает. Это настолько охренительно, что мне становится не интересно просто касаться её бёдер. Вытаскиваю руку и требовательно накрываю грудь. Тискаю с жадностью, на какую способен лишь пещерный людь.

Она изгибается дугой и стонет мне в рот. Низко. Протяжно. Башню срывает к такой-то матери. Чувствую её руки в своих волосах и на торсе. Играется с прядями, жамкает мышцы, как и я, когда нащупываю через блузку и лифчик сосок и перекатываю между пальцами.

— Макс, Макс, стой, — внезапно отстраняется, жмётся ко мне щекой и пыхтит как носорожиха. — Не так быстро, пожалуйста. Не торопи. Мне... мне сложно.

А мне вообще край. Хочу её до красных пятен перед глазами. И плевать, где это произойдёт: на заднем ряду кинотеатра, в учительской или в супермаркете в очереди на кассу. У меня развивается одержимость этой женщиной.

И всё же сажу ублюдочного Похабника в клетку. Белоснежке по душе гном Паинька, вот его и будем выгуливать.

Целую её в висок, с разрывающейся душой (ладно, не душой, а кое-чем другим, более твёрдым и материальным) глажу мягкий холмик груди и откидываюсь на спинку кресла.

Парочка, что миловалась позади, теперь с укоризной смотрит на нас. Экие мы громкие, видите ли, мешаем им смотреть фильм. Лицемеры. Оба. Словили по оргазму, а мне даже с полпинка не обломилось, так и сидите молчком.

Из кинотеатра выходим под ниочёмную болтовню.

— Режиссёру вообще в голову не пришло, что зритель останется с ощущением, что посмотрел инструкцию по сборке шкафа, но без последней страницы? — гневно вопрошает Алёна.

— Зато с глубоким послевкусием, — спорю я, хотя больше думаю о её губах, чем о бесцельно потраченном времени. — И желанием включить что-нибудь со взрывами и погонями, чтобы вернуть веру в жизнь.

Она смеётся:

— В общем, серьёзность тут такая концентрированная, что можно разливать по флаконам и продавать как эликсир мудрости.

— Или как снотворное. Эффект тот же, — задумчиво парирую и гляжу вслед липкой парочке, которая жамкалась на одном с нами ряду.

Девушка поворачивается, подмигивает мне и говорит:

— Здравствуйте, Макс Владимирович.

Максом Владимировичем зовут меня только ученики, и хоть я в упор не узнаю барышню, невольно накрывает раздражением. Понятно, чего они на нас пялились. Не осуждали, всего лишь узнали меня.

Алёна, по всей видимости, проходит ту же мысленную цепочку, пихает меня кулаком в ребро и шепчет:

— Твои ученики, да?

— Да наплевать. Я тоже живой человек, знаешь ли.

А вот она себя таковой не считает. И вновь мы ловим волну ледяной отчуждённости. Пугливая училка тут же отстраняется, до машины почти бежит, в салоне обвязывается ремнём и надрывно молчит.

Мне хочется расспросить, кто втемяшил ей в голову все эти ветхие наветы. Шарахаться от мужиков, блюсти целибат чуть ли не до маразма, прятаться за слоями одежды. У неё ведь тьма комплексов. И ладно бы они никак не мешали жить.

Я один вижу, что внутри она совсем другая? Пылкая, страстная, пробивная. Стоит только вспомнить, как она бочку на меня катила в кабинете директора, когда с ходу поняла, что пришёл я отнюдь не с грандиозным проектом, а банально припёр к ней свои яй... В смысле, неподдельный интерес выказал. Дикая и ненасытная, но это ещё нужно проверить.

Запряталась в свою скорлупу, и никакими заклинаниями её оттуда не достанешь.

Советы от подвыпивших дам из учительской я вызубрил назубок, поэтому в этот раз слабины не даю. Никаких робких фразочек: «Позвольте проводить вас до квартиры, мадемуазель».

Обхожу «Ниссан», придерживаю дверцу для своей дамы, сгребаю в охапку и веду к подъезду.

— Чаем напоишь? — спрашиваю, пока поднимаемся в лифте. — В горле совсем пересохло.

Алёна затравленно смотрит на меня. Отрицательно качает головой.

— Нет, прости. Я очень устала, — а сама прячет подбородок в воротник пуховика так, что снаружи остаются только глаза. Брови скрываются под шапкой, даже носа почти не видать.

Тянет уточнить, почему налить кружку чая кажется ей таким энергозатратным занятием, только я не тупой. Она боится, что наброшусь с порога. Посрываю к хренам эти скучные тряпки, уложу на коврик и прямо в коридоре сделаю своей.

План неплохой. Только я ни разу не насильник. И кротких овечек стараюсь не обижать.

— Алён, это всего лишь чай. Без намёков и подтекста.

— Да я и не подумала... — торопится возразить, и эта поспешность выдаёт её с головой. Подумала, ещё как, и к тому же дофантазировала кучу смущающих деталей.

— Если ты вдруг не заметила, — склоняюсь и тихо признаюсь, глядя в глаза, — я адекватный. Без разрешения ничего не хапаю. Умею держать себя в руках.

Она выныривает из своей раковины (то есть пуховика) и добавляет смиренно:

— У меня только зелёный, будешь?

Руки у неё мелко подрагивают, когда возится с замком на двери. И дальше нервозность лишь усиливается. Раздевается как-то хаотично. Снимает унты, бросает шапку на полку и прямо в верхней одежде бежит на кухню, бросая мне через плечо:

— Проходи, чувствуй себя как дома. Ванная и туалет справа, если тебе вдруг надо...

Обрывает себя на полуслове и скрывается из виду. Гремит посуда. Шумит вода. С шипением оживает чайник. Алёна сайгаком скачет в прихожую, срывает с себя пуховик и улепётывает обратно. Снова шебуршит чем-то.

К моему появлению стол ломится от нехитрых закусок. Пара бутербродов, сырная нарезка, соленья какие-то, крекер, вазочка с конфетами. Сама хозяйка стоит на стуле и что-то ищет на верхней крышке посудного шкафа. Дотянуться ей сложно, поэтому она привстаёт на носочки, выпячивает прехорошенькую попку и... Всё. Меня замыкает. Глазею на её ножки и замечаю полоску молочной кожи, что оголилась в промежутке между поясом юбки и краем задравшейся блузки.

Придётся мыть пол. Сейчас всё залью тут слюной.

— Тебе помочь? — сиплю, потому что брюки пора носить посвободнее.

Она вздрагивает, неловко наступает на край сиденья. Стул накреняется, и эта вкуснючая девица летит прямо в мои объятия. Повисает на шее.

— Ой, я хотела достать сервиз. Ну, знаешь, праздничный. Там очень миленькие чашечки с рисунком... м-м-м, тюльпанчики, что ли. Не помню, если честно. Тысячу лет его не вынимала. Всё как-то повода не было... Ай.

Она затыкается, когда крепче сжимаю руками аппетитные ягодицы. Руки у меня, конечно, шаловливые. Вроде вначале держал под коленями, а потом, хлоп, и всё поменялось.

— Макс, отпусти, я тяжёлая.

— Наоборот. Так бы и тискал всю ночь.

— Мы же вроде договорились...

— Я и не наглею.

Действительно. Даже не трусь об неё, хотя так и подмывает закинуть её ноги на талию, развернуться, усадить на стол и... забыть про чай.

Только сегодня вечер облома. Не успеваю спросить себя, будет ли ошибкой поцеловать её (не факт ведь, что тормозну, вон как внутри всё беснуется), дверь в прихожей хлопает и визгливый женский голос разрывает тишину:

— Ленка, ленивая срака, опять с незапертой дверью дрыхнешь! Ой, здравствуйте!

Оборачиваюсь и вижу воспитательницу Инну. Отчество вылетело из головы, а вслед за ним из моих рук вырывается Алёнка. Бросается к раковине, одёргивает юбку, хватает из буфета самые обычные кружки и бежит к столу.

— Ты как раз вовремя, — улыбается она фальшиво. — Мы чай пить собирались.

Инна деликатно откашливается, а я с сожалением потираю ладони, которыми целую минуту осязал потрясающую мягкость и натянуто шучу:

— Третий лишним не бывает. Присоединяйтесь, Инна.