Искусство любить Пышку

Глава 16

Максим

«Кто поймёт загадочную русскую душу?» Подобным вопросом когда-то задавался классик, а меня тревожит его вариация на тему женщины.

Вот как понять их, коли логика в поступках отсутствует напрочь?

Алёнка вчера увидела, как мне сушат пятно на шортах. Напридумывала массу небылиц, приписала мне разврат вкупе с неадекватностью, сама на всё обиделась, а теперь и вовсе с ума сбрендила. Что она кричала мне в зале? Что я сегодня же загремлю по полной — и как прикажете это понимать?

Когда увидел её в тренажёрке, в животе приятно ёкнуло. Простила, значит, точнее поостыла и осмелилась на диалог. А у меня вещественных доказательств вагон и маленькая тележка. Сейчас по-быстрому разложим всё по полочкам, и я занежу эту строптивую грильяжную конфету, потому что дико соскучился. Да ещё у неё такой взгляд был. Кричащий, нетерпеливый, пожирающий. Раздевайся, мол, я хочу всего тебя облизать.

Только сладкий морок в её глазах продержался недолго. Стоило подойти и сказать всего одну фразу, призывное соблазнение сменилось воинственным настроем.

Алёнка подбоченилась, грозно свела в кучу аккуратные брови и разнесла меня в пух и прах.

И сейчас зыркает на меня с порога. Глаза-кактусы, зубы оскалены — моргни и загрызёт без зазрения совести.

— Вот теперь ты у меня попляшешь, голубчик! — выдаёт свирепо и вталкивает в тренерскую Есению.

Учительница бьёт землю копытом, адов дым столбом валит из ушей и ноздрей, взглядом можно прожигать железо насквозь. Девчонка рядом с ней скукоживается. Да и мне становится не по себе.

— Алён, что стряслось?

— Молчи лучше, — цедит сквозь зубы. — Кого угодно могла бы заподозрить, но ты... Ты! Уму непостижимо! Спортсмен международник, и вдруг такое пятно на биографии. Кому расскажешь — не поверят. А я расскажу, в этом можешь не сомневаться!

Я теряюсь от её напора. Не знаю, продолжать ли сидеть в кресле или встать на ноги и вести беседу на равных. Начинает казаться, что за любую промашку сердитая Елена Викторовна просто сотрёт меня в порошок.

Есения, видимо, разделяет мои опасения. Долгим пытливым взглядом сверлит профиль советника директора, потом исподлобья смотрит на меня и... внезапно бледнеет.

Она кидается к воинственно настроенной учительнице и шепчет на ухо:

— Нет, Елена Викторовна! Вы неправильно меня поняли. Я рассказывала о другом, о другом Максиме, — она сглатывает тихие слёзы, с ужасом косится на меня, подмечает, что я начинаю улавливать суть происходящего, и опрометью бросается к двери. На бегу роняет: — Простите!

Алёна в шоке, я в лёгком недоумении. Ещё один полный сюрпризов денёк.

Мы переглядываемся, потом, не сговариваясь, смотрим на дверь.

— Что она наболтала тебе? — спрашиваю с толикой любопытства.

— Не мне, одноклассницам. Я случайно подслушала их откровения. Выходит, всё враньё?

— А что конкретно?

— Что вы с ней... целовались, наверное.

— И ты поверила?

— У меня даже сомнений не возникло, она с такой точностью описала твою татуировку. А я проверила в интернете, ни на одном фото её нет.

Облегчение накрывает с головой. Я, наконец, могу откинуться в кресле и расслабиться. Где-то на задворках сознания всплывает давняя история схожего содержания, и внутри что-то на миг леденеет.

— Теперь нет, — с нажимом подчёркиваю первое слово. — С тех пор как начал заниматься с детьми, удалил все неликвидные снимки со своей страницы. Но ребетня до сих пор умудряется доставать их из старых архивов, — смеюсь, хотя и не чувствую веселья. — Особенно девчонки.

Алёна закусывает губу. Сдёргивает с шеи шарф, комкает шапку и суёт её в карман пуховика. Устало падает на стул и качает головой.

— Видимо, теперь мой черёд извиняться. Я поторопилась с выводами...

— Дважды, — перебиваю я, открываю ноутбук, запускаю видео с камеры наблюдения, что висит в углу тренерской над стеллажом с документами, и поворачиваю к ней. — В ситуации с Дашей тоже не было ничего зазорного.

Моя моралистка смотрит видео молча. В конце вздыхает, переводит взгляд на меня, и в нём красной нитью прослеживается отпечаток раскаяния. Только мне этого мало. Отматываю назад и запускаю наш разговор с Есенией, чтобы развеять все сомнения. Звук выставляю на максимум.

Алёна сникает окончательно. Опускает плечи и как бы растекается по стулу. А меня подмывает поделиться ещё одним фактом из своей биографии. То ли потому что я от природы болтлив не в меру, то ли хочется выглядеть в её глазах ещё краше.

— То был обычный день, как вдруг — бац! — звонок из администрации: «Максим Владимирович, срочно к директору!» Ну, думаю, опять какие-то бумажки подписывать… Прихожу, а там целая комиссия по этике сидит, психолог, лица у всех серьёзные, будто мир рухнул. И кладут передо мной заявление. Читаю и у меня буквально земля из-под ног уходит: Катя, моя шестнадцатилетняя ученица, обвиняет меня в домогательствах.

Алёна вздрагивает и сиплым голосом просит стакан воды. Пока вожусь с графином и стаканом, решаюсь на полную откровенность. Пускай знает, что нет у меня никаких отклонений.

— «Да вы что, ребята, с ума сошли?!» — чуть не выкрикнул я тогда. Но сдержался, конечно. В голове полный хаос. Как? Почему? Я же её отлично знал: способная девчонка, но с характером. Огонь, а не ребёнок!

Вспоминаю, как она в последнее время себя вела: задерживаться начала после тренировок, какие-то личные темы пробовала заводить. То открытку нарисует, то брелок смастерит… Я всегда реагировал одинаково: «Катя, спасибо, очень мило, но сейчас у нас тренировка, личные темы потом». Мягко, по-доброму, без грубости. А она всё равно упорствует, улыбается, кивает, а на следующий день снова за своё.

Когда мне предъявили обвинение, внутри всё оборвалось. Не страх даже нахлынул, а какая-то ледяная пустота. «Как они могут так думать обо мне?» — крутилось в голове. Началась проверка, а слухи уже по городу расползлись, как тараканы. В соцсетях стали появляться анонимные посты, комментарии: «А я всегда подозревал…», «Надо было раньше проверять…», «Мы доверили своих детей чудовищу», «Для таких надо отменить мораторий на смертную казнь. Вам Чикатило не хватило?» Будто приговор уже вынесли, без суда и следствия.

Вечерами приходил домой и часами заснуть не мог. Лежал, смотрел в потолок и думал: «Что теперь будет с секцией? Как ребята ко мне относиться станут? Кому я вообще нужен с таким клеймом?»

И вот однажды раздается звонок от школьного психолога. Та говорит: «Максим Владимирович, есть новости». Оказалось, подруга Кати призналась, мол, Катя всё придумала из-за неразделённой симпатии. Хотела, видите ли, «шумихой» моё внимание привлечь! «Ну надо же быть такой… наивной!» — только и смог выдохнуть я.

Потом был непростой разговор с самой Катей. Она сидела напротив, как раз на твоём месте. Маленькая, сжавшаяся, слёзы катятся по щекам. «Я не хотела, чтобы так получилось, — шептала. — Думала, вы вступитесь за меня, скажете, что это ошибка… И тогда мы сможем поговорить по-настоящему…»

Сердце защемило. Смотрел на неё и понимал: ребёнок просто запутался. Не знала, как чувства выразить, вот и придумала эту безумную схему.

Комиссия, конечно, во всём разобралась. Почти две недели родителей и ребят опрашивали, но ничего порочащего не нашли. Наоборот, ученики рассказывали, как я им про уважение и личные границы толкую.

На общем собрании директор объявил результаты расследования: «Обвинения признаны ложными». Катя публично извинилась. Честно скажу, в тот момент у меня ком в горле стоял. Не от обиды уже, а от облегчения. Её родители предложили помочь восстановить репутацию, организовали встречу с родителями учеников. Я ещё раз объяснил всем правила: что можно обсуждать с тренером, а что лучше оставить для разговоров с близкими или психологом.

После всего этого я провёл с ребятами тренинг по коммуникации. Говорил им прямо: «Ребята, если что-то беспокоит, говорите сразу. Не надо строить хитрые планы, не надо выдумывать драмы. Честность — это не слабость, а сила. А манипуляции, они только всё портят». Рассказал им про когнитивные искажения, как наши эмоции иногда обманывают нас, заставляют видеть то, чего нет. И про эмоциональный интеллект напомнил: важно уметь понимать и свои чувства, и чужие.

Катя продолжила тренировки. И знаешь, что самое приятное?

Алёна предполагает неуверенно:

— Она изменилась?

— Именно. Больше никаких игр, никаких намёков, только уважение и серьёзное отношение к делу. Я видел, что теперь она воспринимает меня не как объект влюблённости, а как наставника.

Эта история стала для всех нас жёстким, но нужным уроком. Да, было горько, обидно, тяжело… Но я извлёк из неё главное: доверие — штука хрупкая. Его годами зарабатываешь, а потерять можешь в один миг. Зато теперь в секции атмосфера стала ещё честнее и открытее. Мы все стали мудрее, и я в первую очередь. Поэтому первым делом повесил в тренерской камеру видеонаблюдения.

— Макс, я...

— Не надо извиняться, Алён. Ты вступилась за ребёнка, это естественное желание для любого нормального человека. А с Есенией мы уладим конфликт. Я найду правильные слова, чтобы объяснить ей, в чём разница между восхищением и настоящими чувствами, которые непременно возникнут в будущем, но уже по отношению к ровеснику.

Она кивает, допивает воду, ставит стакан на стол и поднимается, чтобы уйти. Моя попытка выглядеть открытой книгой сыграла злую шутку. Алёна воспринимает её за укор. Вот же глупенькая.

— Только у меня будет одна просьба.

— Да, конечно, — живо хватается она за возможность загладить вину.

— Поужинай сегодня со мной. Адрес скину ближе к вечеру.

Она задумывается, качает головой, словно говоря «нет», и соглашается.

— У меня дома, — добавляет так тихо, что я с трудом улавливаю. — Приходи к семи. Сможешь?

Машу гривой как китайский болванчик. Даже если мы ограничимся всего лишь ужином, я прилечу. Не ради возможного продолжения, хотя искренне на него надеюсь, а просто из желания узнать её поближе.

Прощаемся у двери. Алёнка снова влазит в свою непробиваемую скорлупу и игнорирует все мои кричащие взгляды на её губы.

— Почему скорпион? — спрашивает вдруг и царапает короткими розовыми ногтями по борцовке в районе пресса.

— Мой знак зодиака. Купить что-нибудь к ужину? Вино, фрукты, мороженое… всё сразу?

— Хорошо, что ты не спросил насчёт презервативов, — брякает и заливается густой краской, будто в жизни не говорила о контрацепции с мужчиной.

— А мы без них обойдёмся, — ляпаю в ответ и по тому, как округляются её глаза, понимаю, что сморозил очередную глупость. — В смысле, просто поедим.

Пылающие щёки и пересохшие губы — губительное сочетание. Неудивительно, что меня ведёт, как подростка при виде порно. Наклоняюсь и похищаю самый вкусный кусочек этого часа. Он отдаёт мятным дыханием и сластит на языке, как кусок тростникового сахара.

Пока провожаю её до центрального входа, в голове зреет коварный план. Хочу разговорить эту молчунью и выпытать всю подноготную. И теперь, кажется, знаю, как это сделать.