Измена. Всё начинается со лжи

Глава 17

Целый час я прячусь в комнате, но вечно это делать невозможно. Тем более, Маргаритка просит кушать. Я несу её на кухню. Не хочу спускать с рук. Маленькое тельце дочери, прижимается ко мне, и я нахожу в её близости успокоение. Метод проверенный. Грустно? Обними своего ребёнка, и всё снова становится хорошо.

Рыжие кудряшки щекочут мне нос. От них приятно пахнет ромашкой. Видимо, вчера родители её купали.

Мама, заслышав, что я вожусь у плиты, приходит к нам. Ожидаю новой порции обвинений, но у мамы, видимо, немного остыло.

– Аля, – начинает чуть строго, затем вздыхает. – Алечка. Что ж это творится, а?

Накрывает ладонью лицо и шумно всхлипывает. Мне хочется сказать, что никакой трагедии нет. Потом думаю, что я уже свыклась, пережила и приняла. А на неё в один миг обрушилась тонна новостей. Конечно, она в растерянности.

– Просто жизнь под откос.

– Мам, какой откос? – оглядываюсь через плечо, помешивая кашу в ковшике. – Всё к лучшему.

Хотя у меня самой внутри творится чёрти знает что, я не могу взять и вывалить это на маму.

– Почему ты мне всё сразу не рассказала?

– Что именно?

– Про развод. Про то, что ты больше не с Сашей. Про то, что Рита… – мама замолкает.

Но ей и не надо продолжать. Я понимаю вопрос без слов.

– Кто отец? – почему-то шёпотом спрашивает она.

Можно сказать: мам, расспрашивай в голос, не стесняйся. Ритка маленькая, всё равно ничего не понимает. Но мне не хочется попадать на допрос.

А потом как я скажу ей, что отец Риты сидит в соседней комнате?

Впрочем, а почему бы и не сказать?

Я итак затянула с признанием. Теперь не знаю, что дальше.

– Иван, – отвечаю тихо, кивая на дверь. – Он и отец.

– Серьёзно? Иван? – еще более низким шёпотом переспрашивает мама. – Как же так вышло-то?

– А вот… взяло и вышло. Саша мне изменил как-то на корпоративе.

– И ты решила ответить тем же?

Вздыхаю, думая, как бы правильнее объяснить. Но верного ответа у меня нет.

Пожимаю плечами, отрицательно мотаю головой.

– Нет. Просто так вышло.

– Просто так вышло, – повторяет мама. – Это не объяснение. Не ожидала я от тебя такой безалаберности.

– Прости, что разочаровала.

У меня нет сил ни спорить, ни оправдываться. Да и сделанного не воротишь.

Она подходит к столу и опускается на один из стульев, пересаживая внучку к себе на колени.

– Мужчины вообще изменяют, дочь.

– Даже папа?

– Думать об этом не хочу. И знать не хочу, – фыркает она. – Но да, большинство мужчин изменяет. Может, не все, но я уверена, что почти все. Не нужно делать опрометчивых поступков.

– Поздно. Я уже сделала. Три года назад, – выключаю конфорку и стучу ложкой о край ковшика. – Давай я тебе в другой раз расскажу эту увлекательную историю? Сегодня настроения нет.

– Оставайся у нас, живите с Ритой, не обязательно возвращаться в Петербург.

Могу представить, что меня ждёт. Допросы, обвинения, примирения. И так по кругу.

Отрицательно мотаю головой.

– Нет, спасибо. Мы вернёмся.

– Вместе с Иваном?

– Вместе.

– В каком ты статусе с ним?

Интересный вопрос. Да я сама уже не понимаю. Мы не встречаемся. Не обсуждаем будущее. После моих признаний всё ещё более туманно, чем было.

– Ни в каком.

– Он твой любовник.

– Это… – вздох, – громкое заявление.

– Ну а кто вы друг другу?

– Он нам помогает. И он отец Маргариты. Сам об этом недавно узнал. Дай время, всё уляжется.

Мама двигает тарелку с кашей, которую я положила дочери, зачерпывает и дует на ложку.

– Да, ну и дел ты наворотила, Алевтина.

– Я? – тыкаю себе в грудь указательными пальцами. – Мам? Я наворотила?

– Да! Ты… именно ты. Если б не твоя измена, всё было бы хорошо. Жили бы с Сашей до сих пор. Дочь бы растили совместную. Ты сама себя жизнь усложнила.

– Ну уж как вышло. Извини.

Без сил я опускаюсь на табуретку. Прячу лицо в ладонях, ощущая вселенскую усталость.

Я догадывалась, что поддержки не будет, но что начнут обвинять так усиленно, не ожидала.

Мама продолжает нести бред про Сашу, совместных детей и моё поведение.

Шикаю на неё уже со злостью.

– Может, ты перестанешь говорить при Рите гадости? Она, конечно, маленькая, ей всё равно. Но мне неприятно. И ребёнок чувствует эмоциональное состояние взрослых.

– Оставь её у нас, а? – будто не слыша меня, заявляет мать. – Куда ты её потащишь? В город, в чужую квартиру, к незнакомому мужчине? Она знать твоего Ивана не знает.

– Как и он её.

– Вот и ответ.

– Самое время познакомиться.

– Аля, подумай головой.

Мать трясёт ложкой. Ритка тянется и хватает её обеими ручками. Каша летит куда попало. На одежду и стол.

Я беру полотенце, чтобы убрать.

– Я подумала. Я всё уже решила.

– Когда Тамара Владимировна позвонила и сказала, что у тебя любовник и ты ушла от Саши, я ушам не поверила…

– Я, простите, что сделала?! – в шоке переспрашиваю.

Нервные смешки выскакивают из моего рта.

Мама повторяет на голубом глазу то, что произнесла.

– А то, что Саша меня выставил, что привёл уже свою любовницу в нашу квартиру, что не оставил мне средств к существованию, про это она не упомянула?

– Любовницу?

– А то! Ты думала, он святой? Или мне и это надо проглотить? Мужчины же… изменяют.

Мама покусывает губу.

– Это, конечно, меняет дело, – нехотя признаёт она.

Дверь гостиной хлопает. Мы замолкаем, ждём, когда мужчины придут.

Папа заглядывает на кухню, чтобы сообщить:

– Мы с Иваном отъедем. Надо документы кое-какие оформить.

И уходит.

А Ваня так и не появляется.

Слышу, как они покидают квартиру.

Нахожу в холодильнике пакет яблочного сока, разбавляю его кипятком и даю Ритке. Да с удовольствием пьёт, держа кружку двумя маленькими ручками.

Ваня ведь так и не зашёл на неё посмотреть.

Будто ему совсем неинтересно…

***

– Аля?

Просыпаюсь от звука собственного имени.

– А? – приподнимаюсь на локте. – Да? Я тут…

Полоска света из коридора проникает в комнату. Я заснула вместе с дочерью на диване. За окном уже темно, глубокий вечер.

– Поехали?

В дверях стоит Иван. Он открыл их шире, и теперь я вижу его высокую фигуру в ореоле искусственного света.

– Прости, что так долго. Документы оформляли, процесс затянулся. Если хочешь, можешь остаться у родителей, – предлагает он. – Я за тобой приеду через пару дней или на выходных.

– Может, тогда и ты переночуешь? Вторую ночь подряд за рулём сложно. А завтра с утра поедем?

– Нет. Так не получится. Да мне и не сложно. В Питер очень надо. Дела на завтра перенёс, там важные встречи, больше не могу тянуть. Ну так что? Останешься?

Я сглатываю ком в горле… Из его уст звучит так, словно он хочет избавиться от меня. Оставить в отчем доме.

И, возможно, уже никогда за мной и не вернуться.

За мной и за Ритой, на которую он не хочет смотреть. Он ведёт себя так, будто её нет.

В груди болит и ноет от таких мыслей. Ощущаю себя брошенной и ненужной. И мне некого обвинять в сложившейся ситуации, кроме себя. Если начинаешь со лжи, ничем хорошим это закончиться не может.

Я уже проиграла. Никаких счастливых билетов для меня. И для дочери.

– Мне надо ехать сейчас, – настаивает Ваня со вздохом. – Ну? Что надумала?

– Едем, – твёрдо произношу я.

Вижу, как Ваня кивает.

– Сколько времени тебе нужно, чтобы собраться?

– Сумку Риты я уже сложила, так что… минут пятнадцать, наверное. Разбужу её.

Ленский медлит слегка.

– Не буди, я отнесу до машины. Подгоню ко входу.

– Хорошо…

Его предложение меня слегка удивляет.

Едва за Ваней закрывается дверь, начинаю собираться. Пихаю в сумочку вынутые вещи, зарядку, телефон, мелочёвку. Иду прощаться с матерью и отцом.

На их лицах написано, что им не нравится, что я уезжаю и внучку увожу. Но у меня, правда, нет ни сил, ни намерения оставаться и выслушивать их нравоучения. Они оттаяли, но всё равно так и норовят ввинтить свои пять копеек.

Наконец, на мне обувь и куртка, Ваня возвращается от машины. Наши сумки относил. Я накидываю ему на руки пледик, а потом приношу ребёнка.

На лице Ленского штиль. Он лишь бросает краткий взгляд на мою… нашу… спящую рыжулю. Кивает моим родителям и выходит.

Хорошо, что Рита сейчас в таком возрасте, что, умаявшись за день, спит богатырским беспробудным сном. Она может очнуться в дороге, а может проспать до самого Петербурга, а то и до утра.

– Ну вот, нормально с Риточкой не попрощались, – ворчит мама.

– Надо было разбудить?

– Нет-нет.

Они с отцом всё равно меня обнимают и просят позвонить, как доберёмся.

– Сообщение кину, ладно?

– Хорошо, но завтра набери меня, – чуть ли не приказывает мама.

Ей не нравится, что происходит с моей жизнью. У неё словно бы всегда имелся чёткий план на мой счёт, а тут он дал осечку.

У меня в горле образуется неприятный ком, когда думаю, что я та самая дочь, которая не оправдала надежд. Сколько бы не сглатывала, он не исчезает.

Когда спускаюсь, Ваня уже укладывает спящую Ритку на заднее сиденье.

– Ого, детское кресло?

– Отец твой отдал.

– Я могу на руки взять.

– Успеешь. Возьмёшь, если проснётся.

Смотрю, как Ваня аккуратно пристёгивает Риту. Потом на несколько секунд замирает, вглядываясь в её лицо, но отстраняется и захлопывает дверь.

– Впереди сядешь?

– Нет, я лучше с ребёнком.

– Хорошо, – не спорит он.

Вскоре мы выезжаем на шоссе. Разговор не особо клеится. Я лишь интересуюсь, как прошёл сегодняшний день с моим отцом. Со слов Вани они решили все вопросы по квартире, и он получил от папы генеральную доверенность на ведение сделки.

– Единственное, он хочет оформить новую недвижимость на себя, а не на тебя.

– Оформляйте, – фыркаю.

Что за крайняя степень недоверия? Думают, пропью я её, что ли? В карты проиграю? Заложу?

В тёмное время суток дорога кажется длинной, почти бесконечной. Безликий пейзаж смазывается чернотой за окном. Меня клонит в сон. Я закрываю глаза и под гул шин, трущихся об асфальт, проваливаюсь в глубокую дремоту.

Мозг выдаёт какой-то ненормальный сюрр. Там и Саша, обвиняющий меня во всех смертных грехах. И Тамара Владимировна, ныряющая в бассейн загородного дома. Элинка, предлагающая бежать. И даже отстранённый Ваня, несущий на своём плече огромный мусорный пакет с моими вещами.

«Ты съезжаешь», – сообщает он мне.

«Куда? Когда?»

«В свою новую квартиру. Сейчас. Я обо всём позаботился».

«Но я не хочу».

«Прости. Мы о другом договаривались».

А после он берёт Риту за руку и уводит от меня.

В панике я бегу за ними, хватаю ребёнка, прижимаюсь губами к пухлой щёчке и плачу. Горячие слёзы капают мне на нос, который жжёт, словно туда раскалённый воск льют.

Наконец, я понимаю, что в реальности уткнулась во что-то горячее. И открыв глаза, понимаю, что это лоб Риты. Горячий и красный.

– Ой-ой-ой-ой-ой… – сбрасываю остатки дурацкого сна. – Ой-ой, – причитаю, разматывая завязки на шапочке и раздвигая складки пледа.

– Что случилось? – бросает Ваня через плечо.

– Кажется, у Риты температура, – быстро щупаю сухой и горячий лоб. – Нормальная же была. Вот ерунда… ненавижу, когда она болеет. Ещё так внезапно. Прости, пожалуйста.

– За что? – удивляется Ленский.

– За новые проблемы.

– Какие проблемы? Все болеют. Дети чаще. Это нормально.

– Надо лекарство купить. У тебя навряд ли есть дома жаропонижающий сироп?

– Мы приедем минут через двадцать на место. Напиши мне сообщением, что надо, я съезжу куплю.

– Аптеки закроются.

– Есть круглосуточные. Пиши.

И я пишу всё, что может пригодится, и даже электронный градусник. Не знаю, есть ли он у Вани. Аптечку, по понятным соображениям, я у Саши не забирала. Всё детское лекарство там осталось. Навряд ли у него хватило ума пихнуть его в один из мусорных пакетов.

Ленский несёт Риту до квартиры, когда приезжаем. На каком-то этапе она открывает глаза и начинает хныкать. Тихие всхлипы перерастают в более громкие рыдания. И вот она уже орёт во всю силу лёгих. У меня сердце разрывается: это испуг и непонимание, что происходит. Малышке плохо. Горячо. Жарко. Горлышко, наверно, ещё болит. И какой-то незнакомый дядя тащит её куда-то на своих руках.

– Тише, тише, – глажу дочь по волосам, шапочку я уже сняла. – Мама тут. Мама рядом. Сейчас будет лучше. Сейчас в кроватку ляжем.

Но Рита никак не успокаивается. Начинает плакать ещё сильнее. Слёзы градом катятся по красным щекам.

Я с опаской поднимаю взгляд на Ваню. На его лбу залегла глубокая складка. Понимать бы ещё её значение. Он слегка морщится, когда новый громкий всхлип вырывается у Маргошки.

Вот такое отличное знакомство с дочерью вышло.

Я чувствую неловкость, она, словно огромный безразмерный шар, накрывает меня с головой. Уже мои щёки горят от смущения. И за себя, и за дочь, и за ситуацию в целом.

Кое-как пытаюсь её утихомирить. По крайней мере, больше она не вопит, только хнычет.

– Прости, – пытаюсь поймать взгляд Вани.

– Ты зачем опять извиняешься?

Мы в лифте, поднимаемся на этаж.

– Не знаю. Мне как-то неудобно за эти вот неудобства.

– Прекрати. Всё нормально. Дверь лучше открой.

Прежде чем выйти из машины, он отдал мне ключ. Так что я спешу к двери квартиры, чтобы её отпереть.

– Тише, тише, не съем я тебя, – обращается он к ребёнку.

Кажется, это его первые слова к Маргарите.

– Сейчас мама тебя вылечит. Мамы они такие. Они умеют. А завтра тётя доктор придёт и даст тебе волшебную витаминку. Ты любишь витаминки? А конфеты? Ей конфеты можно? – последнее уже ко мне.

– Лучше детский мармелад, типа пастилы. Я стараюсь много сахара не давать, – поспешно отвечаю.

– Слышишь, мама не хочет тебе много сахара давать. Но я скажу, что чем больше сахара, тем быстрее поправляешься. Правда, вширь.

Совершенно внезапно Ваня улыбается дочери.

Рита, ещё ноющая в начале его монолога, вдруг затихает. И внимательно ловит каждое слово.

Так, что-то приговаривая, Ленский доносит дочь до спальни. Кладёт на кровать. Потом оборачивается:

– Твой выход, – подмигивает он. – А я в аптеку сваливаю.

Мои движения отточены до автоматизма. Раздеваю дочь до трусиков и маечки. Бегу на кухню. Рита притихла, с интересом рассматривает новые незнакомые интерьеры. Я отпаиваю свою красавицу прохладной водой и кладу влажное полотенчико на лоб. Отвлекаю её болтовнёй про зайчиков и котиков. Малышка слушает, иногда всхлипывая.

Ваня возвращается вскоре с пакетом лекарств.

– Вот, тут, вроде всё, – говорит со вздохом. – Справишься?

– Конечно, не в первый раз. Плавали. Знаем.

– Ну, тогда я спать… Зови, если что понадобится.

Он не целует, не обнимает меня, никак не показывает то, что мы ещё вместе. Мои мысли полностью с Ритой, но всё же от такой тактильной поддержки я бы не отказалась.

Не будет её больше, – звучит у меня в голове ехидный голос с интонациями моей матери. – Ты всё разрушила своим враньём. Всю свою жизнь, Алевтина. Наслаждайся последствиями.

Ваня, сделав несколько шагов, оборачивается.

Я жду, что вот сейчас… вот сейчас он подойдёт и обнимет. Сердце замирает, пропуская пару ударов.

Но нет… Ленский в мою сторону даже не дёргается.

Более того, он даже на меня не смотрит. А будто куда-то за плечо.

– А да… Завтра педиатр придёт, посмотрит её.

И, окончательно разворачиваясь, уходит.

Ни доброй ночи. Ни других ласковых слов.

Лишь щелчок захлопнувшейся двери на прощанье.

Вдох-выдох. Я отмираю. И иду с лекарством к дочери. Чтобы потом долго гладить её по лобику, что-то бормотать и ждать, пока температура спадёт. Рита засыпает. Её неровное дыхание меня пугает. Начиталась форумов мамочек и боюсь обструкции. Так при каждой простуде, пора бы привыкнуть. Но я не могу, не тогда, когда ребёнок болеет.

Наконец, и я забываюсь сном. Проваливаюсь в чёрную дыру на какое-то время. Пару раз встаю дать Рите воды и новую дозу парацетамола уже под утро. Всё, как в тумане.

Я не слышу, как Ваня собирается и уходит.

А вот звонок в дверь слышу.

Поднимаю голову с локтя. Рука затекла. Кажется, я спала на ней пару часов.

Кто это? Педиатр?

Снова звонок, он будто меня поторапливает. И я, изрядно помятая полубессонной ночью и личными переживаниями, спешу к двери, чтобы обнаружить за ней улыбчивую рыжую девушку.