Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 16. Нашел

Он видел ее сегодня.

Это осознание било по мозгам тупым, тяжелым молотом, с каждым ударом разламывая череп на части. Видел. Мельком. Краем глаза, зацепив движение у служебного выхода. Знакомый контур плеч, взмах волос — и все.

Она шмыгнула, как испуганная мышь, и растворилась в сером городском полумраке. Не успел. Не окликнул. Не схватил. Выяснил, что подрабатывает тут… Неделя. Неделя прошла! И наконец она нашлась сама. Случайно.

Сука. Его чуть не разорвало в тот день. Как сейчас все перед глазами стоит.

С того самого момента, как вырвался с базы карателей. Чувство было острым, животным. Не потребностью, а необходимостью. Как дыхание. Его гнали черти. Буквально. После слов капитана мир перевернулся, и единственной точкой опоры в этом хаосе стала она. Ее хрупкая шея под его губами. Ее запах, въевшийся в его кожу.

А Кинг… Оказалось, что Кинг уехал, едва довел его до капитана. Тимофей, еще оглушенный открывшейся правдой, догадался, куда сукин сын направил свой джип. И не ошибся. Нашел его тачку у своего дома, в лесу. Стоящую там, как наглое заявление.

Этот. Ублюдок. Осмелился. Залез на его территорию. Вошел в его дом. Пахал его воздух, трогал его вещи. Искал то, что уже было помечено.

Драка была короткой, яростной и односторонней. Ярость Тима, уже и так кипевшая на пределе, нашла идеальный выход. Он не просто бил. Он ломал. Кости носа хрустнули под его кулаком со звуком, похожим на хруст льда. Рука Кинга, попытавшаяся заблокировать удар, сломалась в предплечье. Ребра поддались с глухим, влажным стуком. Кинг хрипел, захлебываясь кровью, но в его глазах, полных боли, читалось не удивление, а… понимание. Он знал, за что получает. И, кажется, даже ожидал этого.

Тимофей вышвырнул его за порог, как мешок с мусором.

Больше не появляйся. Следующий раз — убью.

Но победа была пустотой. Потому что в доме, его доме, витали чужие запахи. И главный запах был слабым, выветривающимся. Ее не было. Либо сбежала сама,. Либо… ее нашли. Волонтеры. Отец.

Сука.

Но на одну проблему меньше, подумал он тупо, смотря, как джип Кинга, кренясь, уползал в лес. И какая теперь разница? Нашел папаша свою пропажу — и хрен с ней. Такая судьба. Дочка судьи Герца вернулась в свою позолоченную клетку. Конец истории.

Он сел в свою машину, завел двигатель. Руки на руле были в крови и немного отрезвили туманность разума. Он вытер их о штаны.

Но пока ехал по темной, заснеженной трассе, в голове, поверх рева мотора, звенел ее голос. Тонкий, надтреснутый, полный стыда и отчаяния:

«У меня есть жених… »

Жених.

Слово врезалось в сознание, как заноза. Неизвестный уёбок. Какой-то сопливый мажор, наверное. Тот, кому она хранила свою невинность. Тот, кто будет иметь право на то, что Тимофей взял силой.Этот уёбок будет иметь право на нее. А в башке только понимание…Иметь её…

Он трахал тебя?

« Мы до свадьбы ждем…»

Чистая.

Она была чистой.

До него.

До его грязных, насильственных рук. Он сломал не просто сопротивление. Он сломал обещание, данное кому-то другому. И теперь она там, с этим «женихом». И этот уёбок… он возьмет ее. Легально. С благословения самого Герца. Будет касаться этой кожи, которую Тим парил в бане. Будет целовать эти губы, которые… Будет входить в эту девочку, которая…

От этого осознания его передернуло. Он резко, до хруста в тормозах, ударил по педали. Машину бросило в занос, резина взвыла на льду. Он впился пальцами в руль, так что кожа на костяшках побелела. В голове, яркие и нестерпимые, как вспышки боли, кадры: ее стройное, загорелое тело, обнаженное перед ним в бане. Капли воды на ключицах. Изгиб позвоночника. Влажные ресницы и щёки зацелованные жаром.

А теперь… это тело в чужих руках. В чужих. Кто-то другой будет видеть этот стыдливый румянец на щеках. Кто-то другой услышит ее тихий стон.

Сука.

Он поднял глаза, отрывая взгляд от дороги, и увидел в отражении лобового стекла свое лицо. Но это было не его лицо. Глаза горели желтым огнем, зрачки сузились в щелочки. Из-под верхней губы обнажая длинные, острые клыки. Зверь рвался наружу, раздирая грудину изнутри немым, яростным ревом.

НЕ ОТДАМ.

Мысль была не его. Она была древнее, примитивнее, вопила из каждой клетки, пропитанной ее запахом.

Это все ее магия, прошипел в ответ холодный, рациональный внутренний голос. Он ненавидел! Ненавидел мразь Герца и его отродье. Ненавидел.

Чертова искра в ней. Соблазнительная сучка. Падший ангел в облике невинности. Она тянет, как наркотик. Заставляет забыть о мести, о долге, о здравом смысле.

Но она не опасна, пока не проснется, пытался он убедить себя. Пока не присвоит ее кто-нибудь…

Кто-нибудь?!

Кто?

Внутренний рев прорвался наружу низким, звериным рычанием, от которого задрожало стекло.

Машина снова рванула с места, набирая бешеную скорость.

Она крышу рвет. Эта девочка. Его. Помечена им. Принадлежит другому.

Она в другом доме. Ее держит другой мужчина... В ее крови, после того, что он сделал, есть частица его.

И если кто-то другой посмеет тронуть…

Он почти доехал до города когда увидел зарево. На въезде в частный сектор, где стоял небольшой, ухоженный домик, пылал огонь. Пламя лизало стены, рвалось из окон, окрашивая снег в адское, оранжевое сияние. Ни машин скорой, ни пожарных не было. Тишина и треск огня.

И около дома, едва заметная на фоне этого кошмара, двигалась маленькая фигурка. Ребенок. Девочка. Она что-то тащила от дома. Что-то большое, неподвижное.

Борзов резко свернул с дороги, подлетел к месту происшествия. Свет фар выхватил из темноты сцену, от которой кровь застыла в жилах.

Девочка лет семи-восьми, в промокшем ночном платьице, босая, тащила за руки по снегу девушку. Женщину. Без сознания. Лицо ребенка было искажено не детским страхом, а сосредоточенной, нечеловеческой яростью. И вокруг нее… воздух дрожал. Словно в жаркий день над асфальтом.

Тимофей выскочил из машины. Девочка, заслышав шаги, резко обернулась. Увидев огромного незнакомца, она вскрикнула. Не плач, а предупреждающий, злой клик.

— Не подходи!

И в воздухе запахло озоном, как перед грозой. Заложило уши.

Тимофей застыл. Как вкопанный. Он не мог сдвинутся физически. Арбитрский приказ. Сила, что вибрировала вокруг этой малышки, была ему знакома. Очень. Такой же редкой, такой же дикой энергетикой обладал Агастус и его сестра. Та, которую он теперь по просьбе друга охранял, возил по клиникам, по магазинам.

Арбитрская кровь.

Девушка на земле простонала, зашевелилась. С трудом поднялась на локти, откашлялась.

— Ава… что… что произошло? — ее голос был хриплым от дыма.

Тимофей перевел взгляд на нее. И мир окончательно рухнул в бездну.

Он узнал ее. Кира. Кира Златорева. Девушка Агастуса. Их одноклассница. Его любовь. Его свет. Та самая, ради которой его друг готов был на все. С которой поругался накануне того, как исчез. Девочка что на похоронах потеряла сознание и он сам увез её в больницу и больше не видел.

А она была здесь. Живая. Взрослая. И явно растила ребенка его друга.

Пазл тогда в его голове сложился с оглушительным, леденящим душу щелчком.

Больница встретила их стерильным холодом и приглушенными ночными звуками. Воздух пах антисептиком, страхом и усталостью. Тимофей Борзов стоял в приемном отделении, неподвижный, как скала посреди человеческой суеты. Его темная куртка была в пятнах сажи, на костяшках ссохлась чужая кровь. Кинга.

Не подходи!

Детский крик, полный арбитровой силы, все еще звенел в его ушах, давил на барабанные перепонки. Маленькая Августина смотрела на него, как дикий звереныш, прикрывая своим хрупким телом мать. В ее слишком взрослых глазах горела не детская ярость.

Гасова ярость.

Кира, бледная как смерть, с ожогами на руках и пустым взглядом, не узнавала его. Или не хотела узнавать. Ее пальцы судорожно сжимали руку дочери, будто это единственная связь с реальностью, что у нее осталась. Она отводила глаза, когда он говорил с врачом, словно его присутствие было еще одним ожогом.

Тогда, в машине, пока он гнал по ночной трассе, Кира бредила. Шептала сквозь кашель обрывки фраз, в которых мелькало одно имя.Гас. Она звала его. Проклинала. Просила вернуться. А потом плакала, тихо, безнадежно, уткнувшись лицом в волосы спящей на ее коленях Августины.

Тимофей молчал. Глотал слова, которые могли бы ее спасти.

Он жив. Твой Гас жив. Он ищет тебя.

Но не сказал ничего. Не его право было рвать эту рану. Не его дело. Возвращать призраков. Пусть Гас сам придет за своим счастьем. Пусть сам смотрит в эти глаза, полные такой тоски, что от нее замерзала кровь. Борзов лишь кивнул медсестре, передал Киру на ее руки, почувствовав, как та вздрогнула от его прикосновения.

— Позвони, когда выпишут, — бросил он глухо, сунув в карман халата врача свою визитку с номером. — Я помогу. Мы не чужие люди.

Она не ответила. Только сжала губы, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Он не стал разбираться. Развернулся и ушел, оставив за спиной запах больницы, боли и несбывшихся надежд.

Тогда он думал, что поступает как друг. Как брат. Пусть Гас сам разгребает последствия своего исчезновения. Пусть сам объяснит, почему не нашел её как вернулся. Он знал, что Кира еще в больнице и пока не говорил Гасу. Тот был в бешеном настроении. Его злость на Бестужева могла перекинутся на все, что окружало. Но черт. С этим тоже нужно было что-то решать.

А теперь дверь в его собственный ад была распахнута настежь. И из нее несло не дымом, а запахом весеннего дождя, смешанным со страхом и ее кожей. Запахом Сони.

Машина летела по черной ленте асфальта, разрезая морозную мглу. Майя молчаливая и унылая сидела на заднем сидении. Тимофей не чувствовал скорости. Не чувствовал холода. Только ярость. Все его существо было сжато в один тугой, раскаленный узел одержимости.

Руки на руле были белыми от напряжения. В отражении лобового стекла его лицо было чужим.

Глаза горели в темноте золотым адом, зрачки сузились до вертикальных щелочек. Зверь выл внутри, рвал плоть изнутри, требовал, требовал, требовал.

Найти куда она сегодня сбежала.

Мысли путались, сплетаясь с вспышками памяти.

Вспышка.

Она на коленях перед ним. Глаза, залитые слезами, в которых плавился ужас и принятое унижение. Ее губы, обожженные его поцелуем-меткой.«Ты не такой…»

Вспышка.

Она в бане, мокрая, дрожащая, такая хрупкая, что хотелось раздавить, чтобы не мучиться. Ее спина под его ладонью. Горячая, живая кожа. И ее голос, тихий, как последний выдох:«У меня это… первый раз».

Вспышка.

Она сегодня, в холле клиники. Мелькнула и исчезла, как призрак. Испуганный взгляд. И это… это было невыносимо.

Он дышал, как загнанный зверь. Воздух обжигал легкие. В салоне стоял ее запах. Не настоящий. Призрачный. Въевшийся в обивку сидений, в его кожу, в самую подкорку. Запах страха, невинности и той чертовойискры, что сводила с ума.

Соблазнительница. Миротворец. Искра.

Слова Степана падали в сознание тяжелыми камнями. Редчайшая из редких. Живое оружие. Живая легенда. И она дочь Герца. Та самая, что три дня дрожала в его постели, что смотрела на него глазами затравленного зверька.

Она тянет, как наркотик. Заставляет забыть о мести.

Он хрипло засмеялся. Звук был похож на предсмертный хрип. Забыть? Нет. Он просто грохнет её отца. Через нее мстить он не будет. Дров уже наломал столько, что все в занозах. И одна из них в сердце.

Он достал телефон. Экран осветил его искаженное яростью лицо жутковатым синим светом. Пальцы, летали по клавиатуре. Он следил за дорогой и искал. Необычный поиск. Черные каналы. Тени интернета, где информация стоила дороже золота и покупалась за крипту, кровь или услуги.

Он не сомневался, что найдет. У него были ресурсы. Деньги которые ему до этого были не особо нужны. Теперь они обретали смысл.

На экране поплыли ответы. Зашифрованные координаты. Фото, выхваченные уличными камерами. Счетчик на одном из сайтов начал отсчитывать сумму. Он даже не взглянул. Подтвердил транзакцию отпечатком пальца.

Месть отступила. Ее место заняло нечто более древнее, более животное. Обладание.

Нашел…