Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 3. Память

Я вышла из комнаты когда мне удалось немного успокоится, и первое, что ощутила был приятный теплый запах горящих в камине дров.

Футболка, огромная и бесформенная, висела на мне и я чувствовала себя некомфортно, осознавая, что на мне под ней только трусики и те крошечные. Она прикрывала ягодицы, но лишь чуть-чуть.

Каждый шаг отзывался тревожным ощущением, что ткань вот-вот поднимется. Широкий ворот сползал с одного плеча, обнажая ключицу, и я безуспешно пыталась его поправить, держась за край спереди. Нагнуться было невозможно. Сразу станет видно всё. Я чувствовала себя голой и уязвимой, словно насекомое под увеличительным стеклом.

Спускаясь по деревянной лестнице, я осматривала дом. Он был тёплым, уютным и… большим. Внизу раскинулась просторная гостиная с массивным камином, в котором горели свежие дрова.

Недалеко стоял кухонный остров с огромным дубовым столом, за которым легко могло усесться человек десять. На стене висел телевизор с тонким экраном. Современный и явно дорогой. Всё говорило о том, что Тимофей Борзов явно не лесник и отшельник живущий за счет продажи шкурок зайцев на рынке.

От мысли захотелось нервно хихикнуть и дать себе по лбу. Мой мозг видимо уже не вывозит и я скоро не только думать бредово начну но и нести чушь. А это я умею. Особенно когда нервничаю порой выдаю такое… Потом стыдно за то, что много неуместно шучу и рассказываю о себе лишнее.

Тимофей стоял у стола, что-то расставляя. Сейчас, я могла разглядеть его лучше. Он был… слишком большим. Не просто высоким и мускулистым, нет. Чувствовалась какая-то природная, первобытная энергия.

Вспомнились его обнаженные широкие плечи, мощная шея, спина, покрытая татуировками, которые выглядели не как украшение, а как часть души, что выползла наружу и раскрасила тело.

Древние, тёмные узоры, сплетающиеся в нечто бесформенное и пугающее. Они не были украшением. Его чернила на коже имели смысл и историю. Не татушки юнца, а история написанная с глубоким смыслом.

От него веяло чем-то диким, животным. Как будто в комнате находился не человек, а хищник, временно принявший человеческую форму. На краю сознания маячило смутное осознание: этот мужчина опасен. Но не так, как Виктор. Этот мужчина был опаснее. Это чувствовалось с первого взгляда. Было что-то глубокое, древнее, что-то, чего я не могла понять, Но чувствовала всем естеством когда его глаза касались открытых участков моего тела.

Я спустилась с последней ступеньки, и он повернулся. Его взгляд скользнул по мне. Быстрый, оценивающий, без эмоций. Он кивком указал на стул у стола.

— Садись.

Голос был низким, спокойным, но в нём слышалась команда. Я послушно подошла и присела, стараясь подтянуть край футболки пониже, но от этого она сползала с плеча и я боялась, что еще чуть-чуть и она оголит мне и грудь.

Он поставил передо мной тарелку с жареной картошкой. Золотистой, с хрустящими краями, пахнущей луком и специями. Пахло изумительно, и в желудке предательски заурчало. Потом поставил стакан чая. Тёмного, с долькой лимона, плавающей на поверхности.

— Спасибо, — тихо сказала я, подтягивая к себе кружку.

Он лишь кивнул, сел напротив и принялся есть. Быстро, почти механически, не глядя на меня. Я взяла вилку и осторожно отломила кусочек картошки. Горло всё ещё болело, глотать было неприятно. Я ела медленно, маленькими кусочками, стараясь не вызывать новых приступов боли. Температура, и лихорадочная жара, ещё не отступила. Внутри всё горело, словно при ангине. Но это было неудивительно. Побег, авария, три дня в горячке… Я была удивлена, что вообще жива.

Молчание за столом становилось тягостным. Звук вилки о тарелку, тихое потрескивание углей в камине, моё собственное дыхание. Всё это казалось слишком громким. Мне стало неловко, и я, набравшись смелости, проговорила:

— Меня Соня зовут, кстати.

Он поднял на меня глаза. Чёрные, бездонные, без единой искры света. Хмурость на его лице сменилась лёгким, почти невидимым движением бровей.

— Ну и замечательно. Как меня зовут, ты знаешь.

Он снова опустил взгляд и быстро доел свою порцию. Я чувствовала, как нарастает неловкость. Мне нужно было что-то сказать, спросить, но слова застревали в горле. В конце концов, я решилась:

— А у вас случайно не найдётся каких-нибудь… шорт для меня? Или может быть штаны? Ой… ну, низ от моей пижамы или мой кардиган хотя бы…

Он отодвинул тарелку, встал. Движения были плавными, мощными, как у крупного зверя. Вышел из-за стола и подойдя к двери натянул на себя куртку. Тёмную и начал застегивать берцы на ногах.

— Твоя пижама где-то на втором этаже. Поищи в комнате. Ты можешь осмотреть дом, пока меня не будет. В подвал не спускайся. Там холодно. Застудить задницу — у меня нет времени тебя опять лечить. Я из-за тебя и так прилично задержался.

Его тон был ровным, но в нём слышалась лёгкая раздражённость. Я встала из-за стола, удерживая край футболки спереди, чтобы она не задралась.

— А вы куда? — спросила я, застыв на месте, не решаясь подойти ближе.

Он не оборачиваясь, проговорил:

— У меня здесь дела. Я уже тебе говорил об этом. Приеду либо поздно ночью, либо завтра утром. Если захочешь есть, то в холодильнике есть еда.

Он направился к двери, и у меня сжалось сердце. Остаться одной в этом доме, в глухом лесу, с этим… Я сделала шаг вперёд.

— А вы случайно не поедете мимо моей машины? У меня там сумка, в ней паспорт… Я очень переживаю за документы. Пожалуйста, вы не могли бы забрать мою сумку? Я вам… я могу вам заплатить, если вы мне её привезёте.

Он резко обернулся. Его взгляд стал холодным, пронизывающим, будто лезвие. Но в момент когда я отпустила футболку и сжала руки на груди он прошелся по моим ногам снизу вверх, и меня словно пламенем лизнуло.

— Я похож на того, кому нужны деньги?

И я поняла, что нет. Не похож. Ни разу. Этот дом, машина за окном — тёмно-зелёный огромный джип, который я заметила, пока спускалась. Его внешность, его уверенность… Этот мужчина явно не бедный. И явно кто нуждался в деньгах.

— Нет, что вы… просто мне очень неудобно просить вас бесплатно и…

— Если у меня будет возможность, я подъеду к твоей машине и поищу твою сумку. Но я ничего не обещаю тебе.

Он повернулся и вышел, не хлопнув дверью. Тишина после его ухода была густой, живой, будто дом затаил дыхание. Я осталась стоять посреди гостиной, прижимая к груди руки, чувствуя, как холод от пола проникает в босые ноги. Хотя пламя в камине разгорелось и дома было даже немного душновато.

Он ушёл. Оставил меня здесь одну. Сказал, что вернётся ночью или утром. А что, если не вернётся?

Я медленно опустилась на стул. За окном лежал бесконечный белый лес, неподвижный и безмолвный. А внутри меня бушевали страх, неловкость и смутное, тянущее ощущение, что что-то здесь не так.

Я отпила чай, уже чуть остывший, и почувствовала, как горло снова саднит. Допила чай до дна, чувствуя, как последние тёплые глотки смягчают боль в горле.

Наступившая тишина была не пустой, а густой, наполненной потрескиванием дров в камине и биением моего собственного сердца. Мне нужно было отвлечься. И я решила осмотреть дом.

Он оказался небольшим, но удивительно продуманным коттеджем. Никаких ожидаемых охотничьих трофеев — ни оленьих голов, ни медвежьих шкур. Вместо них на стенах висели несколько современных абстрактных графических работ в тонких чёрных рамах и старые топографические карты в стекле. Всё было очень… минималистично. Чисто мужское логово, но с налётом какой-то почти скандинавской эстетики: натуральное дерево, чёрный металл, кожа.

Диван в гостиной был большим, угловым, обтянутым мягкой тёмно-серой тканью, на которой так и хотелось утонуть. Я провела ладонью по поверхности. Приятная, чуть ворсистая ткань. Всё было безупречно чисто, будто здесь не жили, а лишь изредка останавливались.

Я подошла к большому панорамному окну. Снаружи уже смеркалось. День, проведённый в лихорадочном полусне, ушёл незаметно. Я вглядывалась в густеющие сумерки, пытаясь разглядеть вдали огоньки других домов, дорогу, хоть какой-то признак цивилизации. Но лес стоял сплошной, непроницаемой чёрной стеной. Ни одного огонька. Только бескрайняя, поглощающая всё темнота.

Ощущение изоляции накрыло меня с новой силой. Я была здесь одна. Совершенно одна.

Чтобы заглушить нарастающую тревогу, я снова поднялась наверх и тщательно, по сантиметру, осмотрела комнату, где проснулась. Разочарование было горьким, но почему-то не удивительным.

Время тянулось невыносимо медленно. Слоняться по дому без дела стало невыносимо. Я вернулась на кухню. Чувства голода не было, но внутри копилось странное, почти инстинктивное желание — что-то сделать. Отблагодарить. Чем? Едой. Это было единственное, что я умела и что могло хоть как-то скрасить гнетущее ожидание.

Я открыла массивный холодильник. Внутри царил порядок. Продуктов было не много, но они выглядели качественными, дорогими. Сыры в пергаменте, копчёная колбаса. И мясо. Его было действительно много. Стейки, фарш, что-то, похожее на дичь. На секунду мне показалось, что этот мужчина питается исключительно им. Но в нижнем ящике под плитой я нашла мешок с картошкой, луковицы, морковь.

И тогда, открывая один из верхних шкафчиков в поисках специй, я увидела их. Глиняные горшочки для запекания. Не новые, потёртые, с тёмными подпалинами от огня. Один из них, побольше, был точь-в-точь как у бабушки.

Память ударила внезапно и ярко, как луч солнца в тёмной комнате.

Пока чистила картошку вспоминала бабушку. Она у меня была коренастая, с руками, исчерченными прожилками но такими нежными когда она гладила по волосам и рассказывала мне почему трава зеленая, а молоко белое. А я, маленькая, стою на табуретке и с важным видом помогаю ей распаковывать стручки гороха или леплю корявые вареники в которых через шовчики торчит картошка с обжаренным луком. И мне тогда ведь казалось, что я мастер по лепке вареников и будущий повар.

А потом большой горшочек, из которого она доставала томлёную картошку с мясом, такая нежная, что таяла во рту.Наш фирменный рецепт.Говорила она, и от этих слов на душе становилось тепло и безопасно.

Работа заставила мысли встать в стройный ряд. Очистка, нарезка, обжарка мяса — знакомые, почти медитативные движения успокаивали. Я нашла специи в незаметной баночке с надписью «Для мяса». Всё смешала в большом горшочке, как делала бабушка, полила сметаной и поставила в разогретую духовку.

Все школьные каникулы я проводила у неё. Родители, пока была жива мама, с радостью отправляли меняна воздух. Это были самые светлые островки в моём детстве. Бабуля была волшебницей. Она умела всё. Мы ходили в лес. Вернее, она ходила собирать ягоды, а я… Я больше ела, чем собирала, хихикала про себя сейчас. А потом, когда она варила земляничное варенье в медном тазу, я всегда занимала стратегическую позицию у стола с кусочком ещё тёплого хлеба. Ждала, когда она снимет первую пенку.

Кто не собирал, тот не ест! — хмурилась бабушка, грозя ложкой. А я закатывала глаза и с самым невинным видом пыталась хитрить.

Ну, может, хотя бы попробовать? Я есть не буду, я только попробую!

И она, конечно, сдавалась, намазывая на хлеб сладкую, ароматную пенку. Вкус детства. Вкус свободы.

Бабушка… Её не стало, когда мне было шестнадцать. И с её уходом последний островок тепла в моей жизни просто исчез. В один год я потеряла и мать и бабушку. И свободу. Потому, что появился Виктор со своим пристальным взглядом.

Тёплая волна ностальгии сменилась острой, физической болью утраты. Я сжала ложку испачканную в сметане в руках, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Нет. Они не хотели бы, что бы я плакала.

Кухня постепенно наполнилась ароматами. Томлёного лука, жареного мяса, трав. Это был добрый, живой, домашний запах. Он вытеснял запах страха и чуждости, наполняя пространство чем-то своим, знакомым. Я чувствовала странную гордость. Пусть я здесь гостья, пусть всё непонятно и страшно, но я могу это. Я могу создать этот маленький островок нормальности.

Когда таймер пропищал, я аккуратно, прихваткой в виде грубой рукавицы, достала горшочек. Он шипел, источая божественный аромат. Я поставила его на широкую деревянную доску и прикрыла сверху полотенцем, как делала бабушка.

И только тогда взглянула на часы.

Было два часа ночи.

Я аж подпрыгнула от неожиданности. Сколько же я провозилась? Но зато — отвлеклась. Силы, подогретые адреналином ожидания, наконец-то покинули меня. Идти наверх, в ту комнату с огромной кроватью, которая теперь казалась ещё более чужой и пугающей, не было никаких сил. Он ведь приедет и будет уставший и лучше уж дождаться его, чтобы не было стыдно с утра. Шорты так и не нашла и вдруг скину одеяло во сне и он придет и увидит меня. И пусть он меня переодевал и видел уже но больше так позорится мне не хотелось. Может я могу попросить у него спать тут пока он не поедет в город и не увезет меня домой.

Я решила немного подождать его здесь. Хотя бы до трёх. Включила телевизор, утонула в диване, натянув на ноги плед, который валялся на спинке.

На экране тихо, почти беззвучно, шёл какой-то старый чёрно-белый мультфильм. Мышь в матросской тельняшке бегала по палубе корабля, за ней гнался усатый кот. Глупый, бессмысленный, убаюкивающий калейдоскоп картинок. Я смотрела, не видя, уставившись глазами в мерцающий экран, а сама думала о тёмном лесе за окном, о разбитой машине где-то там, в снегу, о холодных глазах Виктора и злом взгляде отца.

Мысли спутывались, плыли, образы из мультфильма смешивались с воспоминаниями о сегодняшнем дне.

Сознание начало отключаться плавно, как тонущий корабль. Я не боролась с ним. Тяжесть в веках была сладкой и непреодолимой.

Я провалилась в сон так глубоко, что не услышала, как щёлкнул дверной замок, как в дом вошёл холодный воздух и тяжёлые, бесшумные шаги. Я уловила лишь тень, что заслонила свет телевизора, нависая надо мной.