Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 8 Побег

Меня трясло.

Холодная дрожь сотрясала тело. По ощущениям, будто кто-то запустил в костях моторчик, который вибрировал, не совпадая с ритмом сердца.

Ладони были липкие и холодные от пота. Мне и самой было ужасно холодно, хотя в комнате было душно от жара, что исходил от труб.

Я куталась в его халат, и ткань, еще утром казавшаяся мягким укрытием, теперь была чуждой, пропитанной его запахом. Запахом насилия, унижения, власти. Каждое прикосновение материи к коже отзывалось воспоминанием. Губы горели. Горло саднило. Внутри всё было вывернуто, перепахано, залито чужой горечью.

Надругался.

Слова крутились в голове тупым, тяжелым вихрем. Он спас чтобы сломать. Он пригрел чтобы обжечь. И он вернётся. Эта мысль билась в висках, как отдельное, живое существо:Он вернётся. И будет хуже. Он обещал.

Почему я не ушла? Почему поверила в хоть каплю человечности? Дура. Наивная, слепая дура, которую так легко обмануть парой кружек чая и молчаливой силой. Отец всегда говорил мнедоверяй только тому, что можешь проверить.А я проверила что? Тепло его рук, когда я замерзала? Грубую заботу во время болезни? Это была не забота. Это была подготовка. Откорм ягнёнка перед закланием.

Я больше всего на свете ненавижу эту тягу в себе. Тягу к чужой доброте. Если посчитать количество раз, что люди предавали меня, то я бы должна была уже вынести чертов урок. Но я как была наивной дурочкой так похоже ей и осталась. Каждый раз я наступаю на одни и те же грабли и все происходят по новой. Меня предают. Вот только в этот раз мне сделали очень больно. Меня разрушили изнутри.

И это было не похоже на все те предательства из прошлого. Нет. Даже когда я узнала о том, что моя лучшая подруга спала с моим отцом и рассказывала ему все мои секреты мне не было так больно как сейчас. Эта рана кровоточила долго, но то, что сделал Борзов не заживет никогда.

Но если я продолжу сидеть тут, то все будет в разы хуже. Он уничтожит меня как личность своим поступком.

Солнце за окном катилось к закату, окрашивая снег в грязно-розовые, пепельные тона. День умирал. А с ним умирала и последняя надежда на то, что что-то изменится. Что он передумает. Что это был лишь порыв гнева.

Я встала. Ноги подкосились, тело заныло. Глухой, разлитой ломотой унижения. Каждое движение напоминало о позе на коленях, о его руке в волосах, о вкусе, въевшемся в язык. Меня повело в сторону, я ухватилась за край комода, который пыталась сдвинуть. Глупая, отчаянная попытка баррикады. Смешно.

Корить себя больше не было смысла. Слезы высохли, оставив после себя лишь соль на щеках и пустоту за глазами. Пустота была лучше. В ней не было страха. В ней была тишина. И в этой тишине родилось решение. Безумное, единственное.

Бежать.

Пока он не вернулся.

Я подошла к окну, распахнула створку. Ледяной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Внизу нет снега. Все вычищено. Если спрыгну то вероятность того, что сломаю ноги очень большая. Или шею. В халате, босиком… нет, это самоубийство.

Взгляд метнулся к двери. Заперта. Щелчок замка все еще звенел в ушах. Окно… единственный путь вниз.

Я медленно, почти крадучись, подошла к его шкафу. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки кости. Открыла створку. Вещи висели аккуратными рядами. Чёрные, серые, тёмно-синие. Ничего яркого. Ничего лишнего.

Руки сами потянулись к полкам с бельём. И мне было безумно стыдно за то, что я собираюсь сделать но больше вариантов не было. Нашла упаковку с новыми, ещё в целлофане, тёмными боксерами. Рядом лежала стопка термобелья. Серое, плотное, явно ношенное, но чистое. Я взяла один комплект, штаны и лонгслив. Материал был тонким, но на ощупь тёплым.

Померила мысленно и поняла, что оно будет велико, но на мне и его халат болтался. Это было лучше, чем ничего. Лучше, чем шёлк и стринги в конце концов.

Внизу в коробке я нашла носки. Грубые, шерстяные, несколько пар. Взяла самые толстые.

Стыд сжигал лицо, когда я сбрасывала халат и натягивала его боксеры и термобельё. Штаны пришлось подворачивать в несколько раз, лонгслив свисал до середины бедер. Надела две пары носок хоть и понимала, что они промокнут от снега очень быстро, но вариантов не было. Совсем.

Осталось самое сложное. Как спуститься?

Взгляд упал на кровать. На простыню. Грубый, плотный лён. Я подошла, сдернула её одним резким движением. Ткань тяжело опала на пол. У меня не было ножа. Но были зубы.

Вцепилась в край материи, закусила и рванула головой в сторону. Раздался неприятный, сухой звук рвущейся ткани. Ниточка за ниточкой. Простыня поддалась, образовав надрыв. Повторила. Руки тряслись, слюна смешивалась с горьким привкусом, но я не останавливалась. Рвала, пока не получила три длинных, неровных полосы.

Пальцы плохо слушались, узлы выходили кривыми, ненадёжными. Я тянула изо всех сил, проверяя на разрыв. Казалось, порвутся от одного взгляда. Но выбора не было.

Один конец привязала к массивной ножке кровати, намертво, несколькими узлами. Другой выбросила в окно. Полоса ткани бесшумно скользнула вниз, скрываясь в сумерках. До земли не доставала, метра полтора оставалось. Но это было что-то.

Последний взгляд на комнату. На комод. На развороченную постель. Здесь меня сломали. Здесь я оставляла часть себя. Навсегда. Но всю себя я тут не оставлю.

Переплела косу наспех, конец завязала обрывком простыни, чтобы не мешала.

Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Солнце уже почти коснулось верхушек сосен, бросая длинные, искажённые тени. Время кончилось.

Я забралась на подоконник, легла животом на холодный пластик, развернулась лицом к комнате. Ноги нащупали стену снаружи. Ледяной ветер продул термобельё насквозь.

Прощай, клетка.

Оттолкнулась.

Ткань впилась в ладони, загорелась огнём трения. Я скользила вниз, прижимаясь ногами к бревенчатой стене, сжимая простыню в безумной хватке. Веревка дергалась, вытягивалась, узлы скрипели, но держали. Воздух свистел в ушах. Внизу быстро приближался снег — не мягкий, а подмерзший, неровный.

Но хлопок окна сверху испугал меня и я разжала пальцы.

Упала сжав зубы чтобы не закричать. Холод обжег кожу, выбил воздух из лёгких. Я лежала, прижавшись к стене, слушая стук собственного сердца. Ни звука из дома. Ни движения.

Встала, отряхиваясь. Ноги дрожали, но держали. Я огляделась. Поляна перед домом, его тёмно-зелёный джип, следы шин. И лес. Сплошная, тёмная стена в двадцати метрах.

Бежать.

Я рванула что есть сил, не оглядываясь. Снег хрустел под ногами, цеплялся за подвороты штанов. Холодный воздух резал лёгкие, как лезвия. Я бежала, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в невидимые ямы под снегом. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за волосы.

Лес принимал меня в свои объятия. Холодные, безжалостные, безмолвные. С каждым шагом дом Тимофея растворялся в сумерках, превращаясь в тёмный силуэт, а потом и вовсе исчезая за стволами сосен.

Я бежала. Не зная куда. Не зная зачем. Только прочь. От него. От его рук. От его голоса. От вкуса, что всё ещё стоял во рту.

Сзади, откуда я бежала, в тишине чётко и ясно раздался звук хлопнувшей двери.

И я рванула дальше. Темнота сгущалась быстро. Синие тени стали чёрными. Между деревьями уже ничего не было видно, кроме силуэтов и проблесков снега под редким светом звёзд, пробивающихся сквозь облака.

Я остановилась, упершись руками в колени, давясь ледяным воздухом. Дрожь стала такой сильной, что зубы выбивали дробь. Руки и ноги потеряли чувствительность. Бельё промокло от снега и теперь смертельно холодило тело.