Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 6. Безжалостный

Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как лезвие. «Судья». Не имя, не профессия. Клеймо. Тимофей произнес его с какой-то леденящей интонацией, от которой кровь застыла в жилах. Его глаза, в которых плясали золотистые искры, сузились, впиваясь в меня с новым, хищным интересом.

— Не ожидал, что мне так повезёт.

Повезло.

В его устах это звучало как приговор. Мой инстинкт кричал об опасности. Я дернулась, пытаясь отстраниться, но его рука на моей шее была непоколебима. Железный захват, не оставляющий пространства для манёвра.

Страх, уже знакомый, перерос в нечто большее. В чистое, неразбавленное животное ощущение угрозы разрывающее мое сознание. Он сжал мои лёгкие, приковал к месту. Я впилась ногтями в его запястье, но это было бесполезно. Моё сопротивление испарилось, не оставив и следа. Он подавлял меня. Жестко. Бескомпромиссно.

— Т-Тимофей, что вы делаете? Мне же больно!

Голос мой звучал чужим, сдавленным. Я ненавидела эту слабость, этот предательский трепет.

— Тебе больно? — Он повторил мои слова, и его низкий голос стал центром вселенной. Всё остальное — комната, свет, звуки. Словно стёрлось, потеряло значение. Остался только он и его глаза.

Не глаза. Два жёлтых угля, тлеющих в чёрной глубине его души. В них горела не ярость, а что-то древнее и более страшное. Холодная, безжалостная ненависть. — Отпустить тебя?

Что-то внутри, какая-то последняя глупая надежда, заставила меня кивнуть. Слёз не было. Они высохли, испепелённые адреналином. Он смотрел на моё лицо, изучая его, как карту. Потом его губы дрогнули в подобии усмешки, лишённой всякой теплоты. Он разжал пальцы.

И оттолкнул.

Я отлетела на диван, ударившись спиной о мягкие подушки. Боль, резкая и ясная, пронзила локоть и я заметила каплю крови. Поцарапалась о деревянный выступ подлокотника. Халат распахнулся. Холодный воздух комнаты обжёг кожу бёдер. Я резким движением, запахнула полы, пытаясь восстановить хоть какую-то иллюзию укрытия. Ткань дрожала в моих непослушных пальцах.

— Это лишнее. — Его голос навис надо мной. Я не слышала его приближения. — Шмотки тебе теперь не понадобятся.

Мужчина подошёл, и пространство сжалось. Он поставил колено между моих ног на диван, прогибая сиденье своим весом. Его руки, огромные и жилистые, упёрлись в спинку дивана по бокам от моей головы, запирая меня.

Он не просто нависал. Он доминировал, вытеснял всё собой. Его запах… Смесь кожи, дерева, снега и чего-то дикого обволакивал, лишая воздуха. Взгляд лезвием прошелся по моим нервным окончаниям и мне в этот миг казалось, что он сейчас разорвет меня на мелкие кусочки. Глядя на тот ад, которым пылал этот мужчина мне было до безумия страшно за свою жизнь. Глядя на тот ад, которым пылал этот мужчина мне было до безумия страшно за свою жизнь. Я за все прожитые годы не испытывала такой разрывающей паники. До черноты перед глазами и гула в ушах. Я так не была напугана даже когда Виктор гнался за мной в попытке присвоить.

— Тимофей, вы что такое говорите? — Выдохнула я, заставляя голос звучать твёрже, чем он был на самом деле. Пытаясь спрятать эту панику внутри. Но знала, что ничего не выйдет. Он оборотень и все чувствует. Все. — Я не понимаю… Что изменилось из-за того, что я дочь судьи?

Разум цеплялся за логику, пытаясь найти в этом кошмаре какую-то систему.

— О, много чего, детка. — Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось моего лба. — Ты не представляешь, как сильно я ненавижу твоего папочку.

Слова ударили не в сердце, а в самое нутро, вызвав физическую тошноту.

Тело сжалось, охваченное мелкой, неконтролируемой дрожью. Я знала. Конечно, знала. Отец не был хорошим человеком. Он был движущей силой тёмных дел, мастером грязных игр. Пользуясь служебным положением и связями он творил грязные и поистине ужасные вещи. Такие, за которые судил других. Для него мир был шахматной доской, а люди — пешками. И я давно боялась стать одной из них.

Именно поэтому вокруг него всегда была охрана. И у меня тоже. Но для поездки в охотничий домик её не выделили. Не было указаний. Срываясь в ночь после приезда туда Виктора, я понимала отец не хотел свидетелей. Не хотел, чтобы кто-то знал о визите этого мужчины и о той роли, которую мне уготовили. О том, что он сделал бы со мной.

Горькая ирония сдавила горло. Я сбежала от одной угрозы и попала в лапы другой, куда более чудовищной. Отец был монстром в человеческом облике, но его мотивы, пусть и уродливые, были понятны: власть, контроль, выгода.

И ненависть.

Отец до пелены перед глазами ненавидел оборотней. Всей душой. Но был вынужден сотрудничать с ними и в работе и в жизни. Ведь черт подери мы живем с ними бок о бок.

Тимофей смотрел на меня глазами, в которых светилось нечто не от мира сего. Он был такой же как мой отец в своей ненависти.

Я знала, что отец финансировал тёмные проекты по «зачистке». Но делал все чисто и даже если кто то знал о его мерзких поступках то доказать на вряд ли бы смог. Отец был до истерии подозрительным и проверял все на десятки раз.

И теперь его дочь оказалась в логове того, кого он жаждал уничтожить.

— Но я… я вам ничего не сделала, — прозвучало глухо. — Вы не можете…

Он не дал договорить. Его пальцы впились мне в щёки, сжали с такой силой, что челюсть хрустнула. Боль, острая и унизительная, пронзила всё тело.

— Я. Могу. Всё. — Каждое слово было как удар молота по наковальне. — Ты не представляешь, что я с тобой сделаю.

В его взгляде не было аффекта. Только холодная, безжалостная решимость. Это был взгляд хищника, уже выбравшего точку для смертельного укуса.

И тогда, в самой глубине отчаяния, где кончается разум, проснулся инстинкт. Слепой, яростный, животный порыв. Бей или беги. Бежать было некуда.

Я резко согнула ногу, собрала в комок всю остаточную силу, весь страх, всю ярость. Уперлась ступнёй в его грудь и изо всех сил оттолкнулась.

Он не ожидал. Его тело, казавшееся незыблемым, качнулось. Хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Я вырвалась, сорвалась с дивана, споткнулась о халат и, едва не упав, рванула прочь.

Мыслей не было. Была одна цель. Дверь. Плевать, что зима. Плевать на все.

Ладонь шлёпнулась о дерево, пальцы нащупали холодную железную ручку — и дёрнули.

Щелчок. Тихий, окончательный. Заперто.

Я дёрнула снова, яростно, бессмысленно. Потом развернулась и метнулась к лестнице. Может, наверху запереться. Можно ведь выпрыгнуть через окно? Любой выход.

— Ты не спрячешься от меня в моем доме.

Его голос донёсся сзади. Спокойный. Уверенный. Он не бежал. Он шёл. И этот мерный, неспешный звук шагов был страшнее любых угроз. Это был звук судьбы, которую не обойти.

Я остановилась у подножия лестницы, прижавшись спиной к стене. Пальцы впились в шершавое бревно. Сердце колотилось, пытаясь вырваться наружу.

— Зачем ты меня спас? — Голос мой был низким, хриплым, лишённым прежней истерики. — Лучше бы оставил замерзать на трассе!

Тишина. Потом шаги. Ближе. Он заполнял собой узкое пространство прихожей, его плечи почти касались стен. Он загонял меня в угол одним своим присутствием.

— Смерть? — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на презрение. — Это подарок, которого ты не заслужила. Ты получишь нечто гораздо худшее.

Последняя искра чего-то, что могло бы быть сопротивлением, погасла. Я стояла, чувствуя холод дерева сквозь тонкую ткань халата.

— Чего ты хочешь? — спросила я, уже не надеясь. — Денег? Отец заплатит сколько скажешь… Всё, что захочешь…

Он оказался прямо передо мной. Так близко, что я видела каждую чёрточку на его лице, каждый завиток татуировок. От него исходило тепло, но оно не согревало — оно опаляло.

— Твой отец заплатит кровью, — сказал он тихо. Мрачно. Потом его рука метнулась вперёд. Пальцы впились в мой подбородок, зажали его в стальной захват, заставив резко запрокинуть голову. И посмотреть на него. Больно. Унизительно. — А ты — просто способ доставить ему это сообщение.

Его слова как стеклянная крошка проникали в мою кровь подгоняя осознание. Авария должна была стать концом. Чистым, быстрым, почти милосердным. Но она стала началом. Меня вытащил из снега не спаситель. Меня спас монстр. В его взгляде я читала то же самое, что видел в людях мой отец: Собственность. Вещь. Я была для него не человеком. Я была оружием. Вещью.

Он усмехнулся. Это не было злорадством. Это была усмешка силы, наблюдающей за тем, как трещит последняя оборона.

— А теперь, — произнёс он чётко, без тени сомнения, отдавая приказ. — Ты пойдёшь в спальню, стянешь эту тряпку и встанешь на колени.

Воздух застыл в лёгких. Звук мира исчез, оставив после себя оглушительный звон в ушах. Сердце провалилось куда-то в бездну, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске. Мозг отказался понимать. Он пытался разобрать команду на части, найти в ней скрытый смысл, ошибку.

Стянешь эту тряпку.

Встанешь на колени.

Из глубин, сквозь толщу шока, пробился голос, тихий и безжизненный:

— Зачем?

Он наклонился. Его губы почти коснулись моего уха. Я почувствовала тёплое дыхание.

— Чтобы отсасывать мне было удобно.

Слова не оскорбили. Они уничтожили. Они стёрли последние остатки чего-то человеческого, что ещё теплилось внутри. Обожгли холодным огнем мои внутренности, что казалось мои кости рассыпаются пеплом от любого движения. Он хочет отомстить через меня. Думает, что отцу будет больно. Но он ошибается. Боль он причинит только мне…

Воздух вырвался из лёгких коротким, сдавленным хрипом. Ноги подкосились, но он всё ещё держал мой подбородок, не давая рухнуть.

В его взгляде я увидела мрачное ожидание. Он ждал истерики. Мольбы. Борьбы. Но во мне ничего не осталось. Только пустота. Холодная, гулкая, абсолютная. Я заперта его силой и безжалостной стихией. Выхода.. Его не было.

Он отпустил мой подбородок. Моя голова безвольно упала вперёд. Я не упала. Ноги, будто управляемые кем-то другим, выпрямились. Я стояла, глядя в щель между тёмными досками пола. Мыслей не было. Был только приказ, отпечатавшийся каленым железом в сознании.

— Иди.

Тихий голос. Окончательный приговор.

Я повернулась. Движения были механическими, лишёнными воли. Я сделала шаг к лестнице. Потом другой. Халат волочился за мной по полу. Я не думала о побеге. Не думала ни о чём. Было только пространство, которое нужно было пройти, и действие, которое нужно было выполнить.

Я поднялась по ступеням. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Я дошла до спальни. Открыла дверь.

В комнате пахло им, лесом и чем-то ещё — моим собственным страхом, въевшимся в стены. Я вошла и остановилась посреди комнаты, на том самом месте, где всё началось.