Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 7 Кукла

Я замерла на пороге, и в этот миг мир сузился до размеров этой комнаты. До запаха сосновой смолы, воска и его кожи. До пульсации в висках, совпадающей с тиканьем часов где-то внизу.

Мой взгляд метнулся к массивному комоду у стены. Тяжелому, дубовому. Безумная, отчаянная мысль пронзила мозг, как молния.

Преграда. Сдвинуть. Запереться.

Я рванулась к нему, забыв о боли в локте, о панической дрожи в коленях. Пальцы впились в холодный, полированный край. Я уперлась всем телом, напрягла спину, ноги, пытаясь сдвинуть неподъемную громадину хотя бы на сантиметр. Дерево скрипнуло, сдвинулось на пару сантиметров, оставив на полу светлые царапины.

Бесполезно.

Он был частью этого дома, этого логова, так же несокрушим, как его хозяин. Я толкала его с тихим, животным рычанием, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы, как в горле поднимается соленый привкус крови от закушенной губы.

Скрип двери заставил меня замереть.

Он стоял на пороге, заполняя собой проем. Его взгляд, тяжелый и медленный, будто физическая угроза, прошелся по моей сгорбленной фигуре, по белым костяшкам пальцев, впившихся в дерево. В его золотистых глазах не было ни удивления, ни даже злости. Была лишь утомленная, холодная уверенность в том, что сейчас придется применить силу, и легкое раздражение от этой необходимости.

— На колени, кукла.

Его голос был ровным, низким, без угрозы. В нем звучал холодный приказ, от которого кровь стыла в жилах. Он снял с себя толстый кожаный ремень. Шипение кожи, скользящей по шлевкам, было громче любого крика. Неспешно, почти задумчиво, сложил ремень пополам, удерживая его в одной мощной ладони. Этот простой, бытовой жест был страшнее любого оружия. Меня затрясло. Я смотрела на ремень и моя спина и ступни горели фантомной, разрывающей сознание болью. Только не физическая боль. Только не порка…

Я отпрянула от комода, отступая к кровати, задевая бедром острый угол прикроватного столика. Боль, острая и ясная, на миг вернула меня в реальность. Я качала головой, слова рвались наружу, хриплые, полные последней, безумной надежды:

— Вы ведь не такой… Вы же помогали! Спасли! Вы не можете… не делайте этого! — Я цеплялась за тот призрак нормальности, что мелькнул за чаем, за приготовленным ужином, за его грубой, но не жестокой заботой во время моей болезни. Я отчаянно хотела верить, что там, под маской хищника, есть человек.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. В уголках его глаз не собрались лучики. Это был оскал, лишенный всякой теплоты.

— О, — протянул он, и в его голосе послышался ледяной, насмешливый оттенок. — Тут ты ошибаешься. То, что ты будешь удовлетворять меня ртом, это самое невинное, что между нами будет.

Он сделал шаг вперед. Я отступила еще, пока спина не уперлась в стену. Дальше отступать было некуда.

— Я сейчас трахну тебя в рот. А потом выебу. Мой член будет везде. Я буду брать тебя пока ты мне не надоешь. А потом верну твоему отцу его шлюшку дочь. Ты будешь помнить мой вкус, когда вернешься к своему папочке. И будешь скучать по моему члену. Потому, что такого кайфа ты ни с одним сопливым пацаном, что побывал между твоих ног - не получала.

Его слова были грубыми, грязными, они били по сознанию, как тупые удары, сдирая кожу стыда и достоинства. Но страшнее была их абсолютная, леденящая уверенность.

Это не было спонтанной жестокостью. Это был продуманный, выверенный до мелочей план уничтожения. По кирпичику. Он целенаправленно разрушает меня. Хочет сделать как можно больнее.

— Не нужно… пожалуйста! — Мой голос сорвался на высокий, жалобный визг. Я искала любую щель, любую слабину. — У меня есть мужчина! Я люблю его! И я не хочу секса ни с кем, кроме него!

Ложь прозвучала настолько хрупко и прозрачно, что ее, казалось, можно было разбить дуновением. Но я вцепилась в нее, как утопающий.

Тимофей остановился в двух шагах. Его глаза, эти узкие золотистые щели, сверкнули холодным, аналитическим интересом.

— Он уже трахал тебя?

Фраза ударила с такой силой, что я физически отшатнулась, ударившись затылком о стену. Боль пронзила череп, но была ничем по сравнению с жгучим, всепоглощающим стыдом. Он не просто спрашивал.

— Нет… — выдохнула я, чувствуя, как пылают щеки, как по спине бегут ледяные мурашки. — Мы… мы до свадьбы ждем.

Он тихо, хрипло рассмеялся. Звук был похож на скрежет камней.

— Будет ему сюрприз на свадьбу. Грязная шлюшка в образе святой невинности.

В следующее мгновение его рука, двинувшись с нечеловеческой скоростью, впилась мне в запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг кисти с такой силой, что я вскрикнула. Коротко, глухо, как затравленное животное. Он рывком притянул меня к себе. Я влетела в него грудью, мое тело сжалось от удара о его каменную твердь. Он наклонился, глубоко, с откровенным животным удовольствием втягивая воздух у моей шеи.

— Пахнешь страхом, — прошептал он прямо в кожу, и его губы едва коснулись меня. — Пахнешь слезами, которые еще не пролила. И глупостью, чистотой. Давно тебя никто не трахал? Думаешь если жених появился и ты ни с кем не трахаешься, он не заметит, что у тебя были другие?

Он толкнул меня. Не сильно, но точно. Я потеряла равновесие и рухнула на колени перед ним. Пол, холодный и жесткий, больно принял коленки. От его слов стало обидно. Я ведь никогда и ни с кем не спала.. Ни единого раза. А он считает меня шлюхой… За что? Я инстинктивно попыталась вскочить, но его ладонь легла мне на макушку. Не давя. Просто лежала. Неподвижная, тяжелая, как плита. Фиксируя на месте.

— Не двигайся.

Мой взгляд упал и застрял на ширинке его джинс. Я видела каждую царапину на пуговке, каждую ниточку на швах. Мое дыхание превратилось в частые, мелкие, птичьи вздохи. В ушах поднялся шум, как в раковине. Я отключилась. Это происходило не со мной. Это было с какой-то другой девушкой, которая стоит на коленях в чужой спальне, а над ней — мужчина, от которого исходит тихое, всепоглощающее зло.

Он расстегнул пуговицу. Щелчок. Молния распахнулась с долгим, шипящим звуком, который, казалось, никогда не кончится. Я зажмурилась, вжимаясь в себя.

— Открой глаза, — его приказ прозвучал спокойно, но в нем была стальная пружина. — Смотри на меня.

Веки поднялись против моей воли. Он вытащил свой член. Он был не просто большим. Огромным, возбужденным, пугающе реальным в полумраке комнаты. Все мои смутные, книжные представления разлетелись в прах перед этой грубой, животной физиологичностью. Перед воплощением силы и унижения. Перед его размером. Он разорвет меня.

— Лижи, — скомандовал он, проводя головкой по моим сжатым, дрожащим губам.

На губах осталось ощущение горячей, бархатистой кожи, солоноватый вкус. Волна тошноты, острая и кислая, подкатила к горлу. Я подавила рвотный спазм, сжавшись и попыталаясь отодвинуться, но его рука, запутавшаяся в моих волосах, сжалась в кулак, жестко зафиксировав голову.

— Тим, пожалуйста… Не надо. Я… Я прошу вас.. Я не хочу..

— Лижи, или я открою твой рот сам,— его голос стал тише, интимнее, и от этого мурашки побежали по спине. Он глух к моей мольбе. Им движет только месть.

Я высунула кончик языка, едва коснувшись. Вкус кожи, соли, чего-то незнакомого, глубоко мужского. Он издал низкий, одобрительный гул, похожий на рычание.

— Вот так. Молодец. А теперь открой рот. Шире, кукла. Отсоси мне.

Его слова были грязью, которой он поливал меня с ног до головы. Каждое слово стирало слой, оставляя под собой голую, дрожащую плоть. Я открыла рот, чувствуя, как трясется подбородок, как сводит скулы. Он направил себя внутрь. Головка уперлась в нёбо, затем скользнула глубже, к горлу. Я задохнулась, глаза застило слезами, которые наконец хлынули, горячие и бессильные, смешиваясь со слюной, стекая по подбородку. Он не давал времени, не было ни секунды на адаптацию. Он начал двигаться, неглубоко, но с неумолимым, механическим ритмом, полностью контролируя глубину, скорость. Всю меня.

— Глубже, — прошептал он, и его рука на моей голове мягко, но неотвратимо надавила, заставляя принять его еще. Но я не умела.

Подавилась. Горло сжалось болезненным спазмом, тело затряслось в кашле, слезы хлынули ручьем. Он вытащил себя, давая отдышаться, но не отпуская волос. Его взгляд сверху был холодным, оценивающим.

— Непривычно? Ты не привыкла сосать такие большие? Ничего. Привыкнешь. Твой будущий муж, возможно, даже спасибо скажет. За тренировку.

Он снова вошел. На этот раз глубже, настойчивее. Я пыталась дышать носом, ловить воздух короткими, жалкими всхлипами между толчками. Я плыла. Отделилась от этого тела, которое делало мерзкие, автоматические движения, которое сглатывало, когда он грубо похлопывал по щеке, которое пыталось не давиться, когда он двигался резче, набирая темп.

Время расползлось, потеряло форму. Я лишь мечтала и желала всей израненой и искромсанной душой, что бы эта пытка кончилась быстрее. Но существовал только этот ритм, этот чужой, обжигающий вкус, давящий на язык, на горло, запах его кожи и пота, и его тихий, хриплый голос, роняющий слова, как камни:

— Да, вот так… Глотай. Принимай...

Он ускорился. Его дыхание стало прерывистым, грубым. Рука в моих волосах сжалась так, что я почувствовала, как болит кожа. Он притянул меня к себе в последнем, глубоком, властном толчке и замер.

Горячая, густая волна заполнила рот, хлынула на язык, в горло. Я попыталась отстраниться, выплюнуть, закашляться, но он держал крепко, не давая ни миллиметра отступления, заставляя принять все.

— Глотай, — прорычал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то похожее на неподдельную, животную страсть. — Все. До последней капли.

Я сглотнула. Раз. Другой. Противный, чуждый, вязкий ком прошел по горлу, оставив после себя жжение и нестерпимую горечь. Он продержал меня так еще несколько бесконечных секунд, затем, наконец, отпустил.

Я отпрянула, как от удара током, упав попой на пол. Я давилась, кашляла, слюна и слезы текли по подбородку, пачкая халат. Я пыталась вдохнуть, но воздух обжигал, горло горело, а внутри все было перепахано, опустошено, осквернено.

Он спокойно привел себя в порядок, застегнул джинсы. Смотрел на меня сверху, с высоты своего роста, как на что-то разлитое, сломанное, не подлежащее восстановлению.А затем присел и дернул меня за лодыжку раздвигая мои ноги. Оголяя. Раскрывая перед его пылающим взглядом. От шока я взвизгнула и дернулась но он положил свою ладонь мне между ног и проскользнул пальцем между моих складочек. Внутрь.

— Ты чертовски узкая, кукла. Нам вечером будет ахуенно. Я напомню тебе радости секса. Трахать буду пока голос не сорвешь. А пока приведи себя в порядок, — произнес он без эмоций. — Оставайся тут. Подумай. Осмысли, чья ты теперь.

Он вышел из комнаты. Дверь закрылась. На этот раз я услышала четкий, металлический щелчок поворачивающегося ключа в замке.

Я осталась сидеть на полу. Разрушенная. Выгоревшая до основания. Во рту стоял его вкус. Горький, соленый, чужой. Горло саднило, как после ожога. Все тело было чужим, разбитым, помеченным изнутри. Я не чувствовала ничего, кроме ледяной, абсолютной пустоты в центре груди и оглушительного, монотонного гула в ушах, заглушавшего все остальные звуки.

Он оставил меня здесь. Запер. Как вещь. И он придет еще. Чтобы доломать то, что осталось.