Каратель. В постели с врагом

Глава 35. Снять оковы

Его разбудил звонок телефона. Резкий. Настойчивый. Тимофей еле разлепил веки, потому что голова трещала так, будто кто-то расколол череп на две части и теперь методично бил по каждой половине кувалдой. Ну ещё бы, он напился вчера. Вёл себя как последнее животное.

Не помнил, когда последний раз так пил… Кажется, последний раз был тогда, когда он пришёл с похорон своего единственного лучшего друга Агастуса.

Это было давно, он ещё пацаном зелёным был, лет десять назад уж точно, а вот сейчас он нажрался как животное. До беспамятства, до полной потери контроля.​

Осмотрелся и увидел, что вся его квартира разворочена. Зеркала разбитые, осколки сверкают на полу, мебель в щепки, стол перевёрнут, стулья поломаны, вещи валяются тут и там. Словно здесь прошёл ураган.

Пиздец…

Подумал он с горечью, дверь в его комнату висела на одной петле и поскрипывала от ветра, похоже, он ещё и окно где-то разбил, потому что сквозняк гулял по квартире, холодный и неприятный.​

Взял телефон и увидел, что ему звонит Степан. Что командиру понадобилось от него в такое время, в семь утра, когда голова раскалывается, а во рту привкус чего-то мерзкого.​

— Да? — прохрипел он, и голос прозвучал как скрип ржавых петель.​

— Тим. Возвращайся на базу, я долго ждал, но силы меня уже покидают, хватит. Сегодня пройдёт выбор нового главы карателей.

— Ты прекрасно знаешь, что меня не интересует власть и твоё кресло. Пусть в боях участвуют те, кто действительно заинтересован в этом, — начал Тим, и хотел уже послать его на хрен.

Ему было пиздец как тяжело и больно, он не настроен был сейчас бить морды зазнавшимся щенкам, пусть даже кто-то из них займёт кресло карателей. Плевать, Тим мог в любой момент выйти из отряда, его там ничего не держало, но Степан не дал ему договорить.​

— Меня мало волнуют твои желания, Тим. Это приказ свыше, ты будешь участвовать в этом бою, твоё мнение не учитывается, — отрезал и тон не предполагал возражений.​

Тим сел на кровати, и голова закружилась от резкого движения.​

— Какого хуя? С хрена ли кому-то из шишек сверху выбирать меня для боёв, ты в своём уме?

— Ты меня спрашиваешь? Я сам не знаю, какого чёрта тобой заинтересовались. Но факт остаётся фактом — давай руки в ноги, и через полчаса чтобы был на базе.

Телефон оборвался, и Тимофей зло сжал его, так что пошла глубокая трещина на экран. Выругался, соскочил с кровати и, обходя разбросанные вещи и осколки.

Поплёлся в душ, и тут ситуация была не самая лучшая. Раковина свёрнута, зеркало разбито, занавеска душевой висела на одной петельке, вот-вот готовая сорваться.

Тим выругался про себя и зашёл в душ. Быстро обмылся, но вода не принесла ни должного облегчения, ни той свежести, которую он желал, потому что в голове до сих пор была каша. Будто мозги кто-то перемешал ложкой, и он не понимал, какого чёрта с ним творится. Почему он ведёт себя так. Что вообще происходит в его голове, ведь всё путалось, сбивалось, наслаивалось одно на другое.​

Обтёрся полотенцем и пошёл, также обходя осколки, чувствуя, как уже порезал где-то ногу. Но ему было всё равно, взял свои вещи из горы разбросанных. Чёрную футболку и чёрные штаны. Он как будто на похороны собственного сердца собирался… Хотя эти похороны состоялись вчера, когда он взял её, а потом услышал, что для неё это была только месть, только ненависть, и ничего больше.​

Надел на себя вещи, приподнял ногу, вытягивая осколок стекла из пятки, выругавшись, и швырнул его, чувствуя, как ранка уже начала затягиваться, .

В коридоре уцелела только вешалка, на которой висела его куртка, он её натянул, схватил ключи, валяющиеся прямо у двери, и закрыл дверь.​

Пока ехал, чувствовал, что в башке всё путается, глаза слипаются, и хочется просто опять завалиться и спать. Спать и не думать ни о чём, но в голове упрямо возникал её образ, сжатые губы, бледные щёки с ползущими слезами, поблёскивающими в темноте. Отражение блядского сияющего камня на её пальце.

Вчера он только мельком заметил, как ёбаный бриллиант размером с луну сиял, как фонарь, на её пальце, явно непростое колечко. Но ему сейчас до неё какое дело? Пусть расхлёбывает свои проблемы сама, а внутри на этой мысли зверь вдруг поднял голову, опущенную вчера после его поступка. Мохнатый развернулся к нему жопой в его душе и упал с глубоким вздохом зализывать своё разбитое сердечко.

Нежная натура, блядь.

Подумал про себя Тим, думая о том, что он и так не выпускал своего зверя давно. Очень давно. И на это были причины. Веские, серьёзные, потому что зверь внутри был слишком силён, слишком опасен, и контролировать его становилось всё труднее.​

Подъезжая к базе карателей, он заметил небывалое оживление. Все собрались на улице, на поле для тренировок. Юнцы одетые с иголочки, причёсанные сидели на трибунах.

А на поле стояли бойцы и Степан, и он выглядел ещё худее, изнеможённее. Лицо серое, очень похожее на лист бумаги даже губы потрескались.

Все были напряжённые, там даже стоял Кинг, и Тим отметил, что многие из его группы просто отсутствовали, видимо, решили, что это не их бой.​

— Тим, на пару слов, — грубо сказал Степан, даже не поворачиваясь к нему, и Тимофей кивнул и пошёл. Они отошли на достаточное расстояние, и Степан заговорил:

— Этот бой очень важен, Тим. Ты должен победить.​

— А я думал, ты не предвзят по отношению к своим бойцам, — с лёгкой ехидцей ответил Тим.​

— Не перекручивай мои слова. Ты знаешь, что вы все мне как сыновья. Даже каждый из тех, кто отчислился, всё равно мой сын. И вы все для меня на одной линии. Но тут дело в другом. Я полностью согласен с тем, что говорят сверху. Ты должен занять это кресло.​

— Да с чего такой вывод? Мне же это кресло даром не нужно! Моё место не здесь! Не буду я сидеть в четырёх стенах и приказы отдавать. Я ещё помню, как меня сослали за то, что я копал и пытался узнать правду о смерти моего друга. Я пять лет по тайге бегал, одичалых искал, и вот сейчас я должен занять место? После того, как моего лучшего друга держали взаперти, а я мог его найти? Я носом землю рыл, а мне не дали! И сейчас эти мудаки хотят, чтобы я занял кресло? — выплеснул Тим, и в голосе прозвучала старая боль, незаживающая.​

— Тим. Я тоже не в восторге от того, что тебя тогда сослали, и поверь мне, я боролся за то, чтобы ты был тут. Я намного больше сделал, если ты не забыл, чтобы ты не учился здесь на базе, а ходил в обычную школу, где ты и познакомился со своим другом. Тебе делали много поблажек, чтобы ты адаптировался. Как я понял, тебя изначально пророчили на это место, и я не знаю почему. Но факт остаётся фактом — именно тебя они хотят видеть главой. Понимаешь? Не кого-то другого. Тебя. Мне даже сказали передать тебе кольцо сразу после боя, они не сомневаются, что ты выиграешь.​

— Какое кольцо? — не понимающе спросил Тим.​

— Кольцо чистого разума, это реликвия, которая передаётся от главы к главе. Если победишь, оно будет твоим.​

— Я ради побрякушки драться не буду, — отрезал Тим.​

— Ты будешь драться не ради побрякушки, а ради будущего, — сказал Степан и развернулся. Пошёл к полю, в гущу пацанов и мужчин. Тренер уже чертил круг, в котором будут биться.​

То, как противники бились, пока не настало его очередь, Тимофей пропустил — вызывались по двое в рандомном порядке, всего должно было быть три боя: начало, полуфинал и финал.

В итоге их осталось двое, и Тимофей уделал двоих мужиков, которые были старше него на пару лет и учились в других группах. Один был из волков, второй был, как он, из медведей. Обращаться было запрещено, только кулаки, они должны были доказать, что человек в них сильнее зверя.​

И вот тот момент — он вышел один на один с Кингом, и не ожидал, что этот хитрожопый пиздюк продержится дольше всех, надо же, победил остальных.​

— Сдавайся, Тим, тебе это кресло на хрен не сдалось, а я тут наведу свои порядки, — ухмыльнулся Кинг, и в глазах его плясали огоньки амбиций.​

В этот момент, смотря на этого пацана, Тим в здравом уме и твёрдой памяти, никогда бы не назвал его мужчиной. Несмотря на возраст.

Понял, что такого к власти подпускать нельзя. Он слишком хитёр, и порядка здесь не будет, несмотря ни на что ему он доверял в самую последнюю очередь. Сцепив зубы решая для себя, что тут в первую очередь дети оставшиеся без родных. Раненые судьбой. И они не пешки для чужих амбиций.

Они дрались буквально не на жизнь, а на смерть. Хотя правила это не предполагали, но Кинг рвался в бой с голодом пса, жадно, беспощадно, и в какой-то момент Тимофею это надоело. Ярость в нём полыхнула с такой силой, что при очередном ударе он не сдержался и ударил Кингу прямо в грудь.

Тот отлетел и пробороздил своим телом несколько метров вплоть до того момента, пока не врезался в трибуны, и сразу же отключился. Все замерли, ахнули, потому что это было слишком, слишком жёстко даже для таких боёв.​

Тимофей развернулся и пошёл к раздевалке, слушая крики и хвалу его победе. А ему было плевать, он пошёл в душ, обмылся от крови на уже заживших ранах.

Пока стоял под ледяным душем, боль полыхнула опять в груди, вода напомнила её слёзы, стекающие по лицу, и он со всей силы ударил в чёртов кафель раз, два, три.

Пока не потекли кровавые полосы из разбитых костяшек, и сука, ему выть и орать хотелось.

Ему было больно.

Одна такая маленькая девчушка смогла сделать ему больно. Вырвала его сердце и разорвала на мелкие куски своими маленькими ручонками. Забыть её, но он не мог… Не мог, а может, он просто этого не хотел.​

Выходя из душа, он поднялся к Степану в кабинет, и тот уже стоял там, но вместо разговора, передачи места начался совершенно другой. Тим не ожидал именно этих слов.​

— Ты знаешь, почему не пробуждённых соблазнительниц называют Искрами, Тим? — спросил Степан, закуривая, снимая с пальца кольцо главы карателей. Оно по праву сильнейшего теперь принадлежало Тиму, ведь он выиграл поединок. Заслужил этот титул, хотя сам особо не рвался к нему, потому что власть его никогда не интересовала.​

— Ну и почему?​

— Их воздействие видно, — протянул Степан, выдыхая дым, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Пока не пробуждённая, всё, на что она влияет, искрится и светится.​

— Это как? Я не видел, — нахмурился Тим.​

— А я вижу. Благодаря этому, — Степан показал на кольцо. — Ты помнишь тот случай, когда мы с тобой подняли сумку девушки, ты ещё мелкий был, и она хотела поблагодарить меня. Взять за руку. Но увидела кольцо скривилась, выхватила сумку и ушла. Ты тогда ещё сказал, что она хамка неблагодарная?​

— Помню, конечно, но какое это сейчас имеет значение? — Тим откровенно не понимал, какого чёрта здесь вообще происходит.​

— Дело в том, что ни одна уважающая себя соблазнительница никогда не пожмёт руку карателю с таким кольцом. На нём отпечаток души. Души миратворца. Это неприемлемо и ужасно. Но так создавались эти кольца. Сила в них просто непередаваемая. Это могущественное кольцо способно, даже при попадании просто в руку без того, чтобы его надеть, очень многое показать и рассказать. А вот если его надеть на себя, оно снимает вообще любое воздействие. Арбитры, соблазнительницы и даже видящие — никто не сможет повлиять на тебя и что-то о тебе узнать. Не просто так, Тим. Мы закон, а закон беспристрастен.​

Степан показал кольцо. Чёрное, каменное, с вырезанными на нём древними рунами забитыми блестящим крошевом. Словно стеклом.

Тим взял его, ощущая, как холодный камень лёг в ладонь тяжестью, неожиданной для такой маленькой вещи.​

Мужчина взял Борзова за плечи и развернул к зеркалу, которое висело на стене кабинета. И от увиденного у Тимофея дыхание перехватило.

От шока. Потому что то, что он увидел, было невозможным, нереальным, но при этом таким очевидным, что отрицать было бессмысленно.​

Он весь был покрыт светом. Тонкими, мерцающими нитями, которые опутывали его голову, шею, спускались по плечам, обвивали запястья, и даже сквозь тёмную футболку было видно яркое, пульсирующее пятно там, где билось сердце.

Свет этот был тёплым. Золотистым. Почти живым, из-за чего казалось, будто он дышит в такт его собственному дыханию, только у головы нити были чёрными, густыми, пульсирующими.​

— Это? — выдавил Тим, и голос его прозвучал хрипло, потому что горло сжалось от осознания того, что всё это время он носил на себе её прикосновения. Не зная. Не видя. Но чувствуя где-то на уровне инстинктов.​

— Это её касания, сплетённые в желания, — спокойно пояснил Степан, затягиваясь сигаретой. — Всё что угодно. Сознательно или нет, но она вкладывает в каждое прикосновение часть себя. Это оседло на тебе, что-то внушая.​

— Они... могут внушать желаемое через предметы? — пересохшими губами спросил Тим, и сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, потому что если это правда… То всё… Абсолютно всё становилось на свои места.​

— Да, могут, — кивнул Степан, и во взгляде его мелькнуло сочувствие. — Если предмет сияет, то на нём что-то есть. Чаще всего это предметы вроде железа, дерева, бумаги. Чем меньше предмет, тем больше шанс, что он внушит желаемое, потому что концентрация силы выше, плотнее, и сопротивляться ей практически невозможно.​

И Тим сорвался с места, даже не попрощавшись, потому что в голове пронеслась мысль. Яркая и обжигающая. Как удар молнии. Ему нужно было проверить, немедленно, прямо сейчас, иначе он сойдёт с ума от этого предчувствия.​

Он мчался домой на бешеной скорости, обгоняя машины, пролетая на красный. В ушах свистел ветёр, а в голове крутилась одна-единственная мысль — записка. Та, которую она оставила, когда ушла. Которую он хранил, как идиот, не в силах выбросить, хотя каждый раз, глядя на неё, чувствовал, как что-то рвётся внутри.​

Ворвавшись в дом, он поднялся в спальню, рывком открыл ящик тумбочки и достал измятый кусок бумаги, и надел кольцо, которое всё ещё было в его кармане, и посмотрел, и мир вокруг качнулся.​

С него слетело всё. Все желание её ненавидеть, вся злость к ней слетела к чертям, смятая его самосознание.

Дура, какая же она дура, думал он с яростью и нежностью одновременно.​

Бумага искрилась, но не золотом, как его тело, а чёрным, густым, пульсирующим светом. Тем, что и нити над его головой.

Они напоминали сгустки тьмы, и он понял…

Это боль.

Её боль. Она вложила в эти слова, когда писала, что уходит, что больше не любит. Всё это была ложь, вынужденная, выстраданная, из-за чего внутри него взорвалась ярость, смешанная с облегчением и новым витком бешенства.​

Она внушила ему сначала неосознанно. Не пробуждённая, она навряд ли понимала и знала, что творит.

Дурочка.

Когда пробудилась, внушила ненависть к ней, и он, блядь, поверил в это, не мог не поверить, потому что всё, чего касалась её рука, имело вес, влияло на душу, меняло реальность.​

Он сел, и его тело налилось болью, он чувствовал, что сейчас его разорвёт. Трансформация была близка. Зверь рвался, рвал грудь изнутри, и он сорвал с себя куртку, футболку и замер, как идиот, глядя на предплечье.​

Бабочка.​

Голубая искрящаяся бабочка.​

Она укусила его вчера именно сюда, и он не понимал тогда, не видел, но сейчас, с кольцом на пальце метка проявилась.​

Истинная метка.​

Та, о которой шептались старики, которую соблазнительницы ставили только на своих избранных. На тех, кто принадлежал им душой, и это было навсегда, нерушимо, и он прикоснулся к ней пальцами, и почувствовал, как она пульсирует под кожей, тёплая, живая, и внутри что-то щёлкнуло, встало на свои места.​

Она его истинная.​

А он её.​

И теперь ему нужно было только одно. Вернуть её, вырвать из лап этого ублюдка, который держал её рядом с собой, и неважно, что для этого придётся сделать. Неважно, сколько крови прольётся, потому что она принадлежала ему, а он ей, и это было законом, старше и сильнее любых человеческих правил. Он больше не позволит ей защищать его.

Конец первой части.