Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 5 Фамилия

Я проснулась от того, что было слишком тепло. И от того, что сознание, возвращаясь, тут же наткнулось на чужое присутствие. Вторая половина кровати была ещё тёплой, подушка сохранила вмятину от головы. Я прекрасно помнила, как засыпала на диване внизу. Значит, он перенёс меня сюда. И спал здесь же.

От осознания, что я провела ночь в одной постели с незнакомым мужчиной. Огромным, опасным, загадочным Тимофеем Борзовым, меня будто током ударило. По коже побежали мурашки стыда и чего-то острого, тревожного. Он трогал меня? Прижимал? Лучше бы оставил на диване. По крайней мере, там было бы меньше этой дурацкой, физической близости, которая сейчас казалась нарушением личного пространства.

Я резко встала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мне срочно нужно было отмыть с себя остатки вчерашнего дня, лихорадки и этого… этого ощущения. Душ. Вспомнила, что вчера, осматривая дом, обнаружила совмещённый санузел на втором этаже.

Под горячими струями стояла долго, почти до красноты кожи, пытаясь смыть не грязь, а чувство уязвимости. Вытерлась грубым, но чистым полотенцем. Моя футболка и стринги валялись на полу в углу. Надевать это обратно было выше моих сил.

Я обернулась в полотенце и, крадучись, прошла в спальню, а оттуда в просторную гардеробную, которую заметила раньше. Внутри царил строгий порядок. Вещей было немного. Несколько одинаковых тёмных свитеров, джинсы, футболки, стопка простого белья. Ничего женского, конечно. На вешалке висел длинный, тёмно-серый халат из мягкой махровой ткани. Он пах им. Лесным, снежным, животным запахом, но приглушённым стиральным порошком.

Я накинула его. Халат был огромен, свисал с меня, как с вешалки, рукава приходилось заворачивать. Но ткань была невероятно мягкой и тёплой. Вещи в которых была, я постирала в раковине. Стыдливость заставила меня развесить их на сушилке в дальнем углу, прикрыв мокрую паутинку стрингов его же футболкой. Пусть не видит.

Спускаясь вниз, чувствовала себя чуть более защищённой, укутанной. Хотя халат и болтался на мне нелепо.

Он сидел за большим дубовым столом и пил чай из огромной кружки. На столе, рядом с ним, стояли вчерашние глиняные горшочки — чистые, вымытые. Он кивнул на них, когда я появилась.

— Доброе утро. Не ожидал, что ты умеешь готовить.

Голос был спокойным, без намёка на вчерашнюю насмешку или агрессию. Это сбивало с толку.

Я пожала плечами, подходя к столу, но не садясь.

— Почему?

Он отпил чай, его чёрные глаза изучали меня через пар.

— Ты не похожа на девушку, которая заморачивается с готовкой.

Нахмурилась. Это уже второе его поверхностное суждение обо мне.

— На кого же я похожа?

Он отставил кружку, откинулся на спинку стула, вальяжно развалившись. Движение было медленным, исполненным какой-то животной грации.

— Ты похожа на мажорку. На любимую папочкину-мамочкину дочку, которая в жизни палец о палец не ударила.

Меня аж перекосило от этих слов. От несправедливости и наглости.

— С чего ты вообще делаешь такие выводы? Ты же обо мне ничего не знаешь!

— Смотрю на то, какая ты хилая, — он лениво провёл взглядом от моих рук, торчащих из громадных рукавов, до босых ног. — И на твои руки. Ну, и то, в каком виде ты на тачке рассекала, не умея нормально водить… — В его голосе зазвучала издевка.

— А то, какая у меня машина, тебя не смутило?

Я уперла руки в бока, сверля этого нахала взглядом, внутри всё закипало. Он не знал ровным счётом ничего! Но так легко делал выводы о моей жизни.

— Нет. Держу пари, ты свою красотку-машину разбила, а папочка отказался покупать новую, отдав старое ведро, на котором ты, естественно, не справилась с управлением.

Его слова ударили точно в больное место. Не в правду, а в ту самую рану непонимания и одиночества, которая всегда была между мной и отцом. Меня передёрнуло от ярости.

— Вы ничего не знаете! — вырвалось у меня, голос задрожал. — Ничего! И делаете выводы просто потому, что вам так удобно думать!

Я надулась, отвернулась, пытаясь взять себя в руки. Стыд, злость и обида комом встали в горле. Через силу, стараясь говорить ровно, произнесла:

— Вы не могли бы дать мне вещи? Те, что были на мне я постирала…

Он оглядел меня с ног до головы, и в его взгляде промелькнуло что-то нечитаемое.

— У меня здесь больше нет вещей. Так что придётся тебе походить в халате, пока футболка и то, что там на тебе было, не высохнут.

Стиснула челюсти, но спорить не стала. Я видела вещи в шкафу! Плевать. Пусть так. По крайней мере, не голая.

Когда он, выпив чай, стал собираться, я снова, уже почти без надежды, спросила:

— Вы не могли бы… забрать мои документы из машины? Паспорт…

Он, натягивая куртку, обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение.

— Да. Сегодня приеду и заберу. Если машина ещё там.

Он ушёл, и дом снова погрузился в тишину. Но на этот раз тишина была иной — тяжёлой, тревожной. Я слонялась по дому без дела, налила себе чаю, но не смогла пить. Нервы были натянуты, как струны.

В конце концов, я упала на диван, взяла пульт и включила телевизор, просто чтобы заглушить навязчивые мысли. Мелькали утренние шоу, реклама. Переключила на новостной канал.

И обомлела.

На экране была моя фотография. А рядом фотография отца, серьёзная, деловая. Диктор за кадром говорил ровным, обеспокоенным голосом:

«…продолжаются поиски Сони Герц, 20 лет, пропавшей в ночь на понедельник по дороге из загородного дома в районе лесного массива. Отец девушки, известный судья Станислав Герц, обратился в правоохранительные органы и организовал волонтёрский отряд. За любую информацию, ведущую к обнаружению Сони, назначена солидная денежная награда. По последним данным…»

Дальше я не слышала. В ушах встал оглушительный гул. Кровь отхлынула от лица, ладони стали ледяными и влажными. Меня ищут. Отец. И, конечно же, с ним Виктор. Они уже вовсю раскручивают эту историю, делают из меня «несчастную пропавшую», зазывают волонтёров… «Солидная награда».

Меня затрясло. От страха руки дрожали так, что я еле удержала пульт. Что они со мной сделают, когда найдут? Отец не простит побега. А Виктор… Я представила его стеклянные, ненасытные глаза, и меня чуть наизнанку не вывернуло.

Я сидела, сгорбившись, трясясь, пытаясь совладать с паникой, когда услышала за окном рев двигателя. Не просто звук подъезжающей машины. Это был яростный, агрессивный рёв, переходящий в визг тормозов.

Подбежала к окну. Тёмно-зелёный джип Тимофея ворвался на полянку перед домом на такой скорости, что казалось, он сейчас врежется в стену. Он затормозил в последний момент, подняв вокруг себя целую метель из снежной крупы. Дверь распахнулась, и из машины буквально вылетел Тимофей. Он с такой силой хлопнул дверью, что стекло в окне дрогнуло.

Его вид был устрашающим. Он не шёл. Он нёсся к дому, его лицо было искажено чем-то первобытным и яростным. Глаза… они не просто блестели. Они, казалось, светились изнутри мрачным, сконцентрированным огнём.

Он ворвался в дом, дверь захлопнулась за ним с грохотом. Я отпрянула от окна, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Он появился в дверном проёме гостиной, его грудная клетка тяжело вздымалась. Мужчина нашёл меня взглядом. И этот взгляд был подобен удару. Он обжигал такой ненавистью, что я почувствовала как кончики пальцев леденеют от страха.

— Ну-ка, скажи мне, кукла, — его голос был низким, хриплым, будто сквозь стиснутые зубы. — Как у тебя фамилия?

Он надвигался на меня, и я отступала, пока спиной не упёрлась в каменный выступ камина. Холодный камень впился в лопатки сквозь ткань халата. Он сверлил меня взглядом. Мрачным, безумным, читающим всё насквозь. Врать было бесполезно и невозможно. Язык прилип к нёбу.

Я сглотнула противный ком страха. Мне было нереально, животно страшно.

— Герц, — тихо выдохнула я. Звук был чуть громче шёпота. — Моя фамилия Герц.

Он замер. А потом медленно, как дикий зверь перед прыжком, наклонился ко мне. Наше лица оказались в сантиметрах друг от друга. И в этот момент я увидела. По-настоящему увидела.

Его глаза. Чёрные зрачки расширились, поглотив почти всю радужку, но по самому краю, там, где должен был быть карий или серый цвет, плясали, переливаясь, искры тёмного, жидкого золота. Не человеческого. Ничего человеческого. Острого, хищного, древнего.

Оборотень. Он и правда был оборотнем. И в этот момент страх за свою жизнь схватил меня за горло ледяной рукой. Меня прошиб холодный пот.

— А не твой ли папаша Станислав Герц? — Он выплюнул эти слова мне в лицо. Его дыхание было горячим, пахло железом и яростью.

Я, трясясь как осиновый лист, кивнула. Слова застряли. Я попыталась вдохнуть, но воздух застревал в горле и кажется не доходил до легких.

— Да… моего отца так зовут.

И в следующий миг всё исчезло. Весь мир сузился до его огромной руки, которая с молниеносной, нечеловеческой скоростью впилась мне в шею сзади. Не сдавливая горло, но сковывая, лишая возможности отстраниться. Он притянул меня так близко, что нашлись почти нос к носу. Я могла различать каждую чёрточку в его глазах, каждую искру того дикого, золотого огня, что бушевал в их глубине.

Время остановилось. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца и его тяжёлым, яростным дыханием. Его пальцы обжигали кожу на моей шее. В его взгляде не было ни капли той насмешки, что была раньше. Там была чистая, необузданная ненависть.