Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 22. Мысли

Я не находила себе места.

Его квартира, просторная, стерильная, безликая, была огромной клеткой с видом на окраину города. После того как дверь закрылась за ним, тишина обрушилась на меня как оглушающий пузырь.

Я ходила из угла в угол в попытке найти себе место, но его не было. Не было в этом доме места для меня. Я вообще не должна была тут оказаться. Никогда.

Пол был холодным даже сквозь носки. Все тут было пустым.

В голове не укладывалось. Откуда во мне столько глупости и смелости? Вот действительно. Если бы искали человека, идеально иллюстрирующего выражение «слабоумие и отвага», на афишу можно было смело ставить мой портрет.

Я. Добровольно. Шагнула в квартиру Борзова. Сама.

В этот раз у меня был выбор.

После всего, что между нами было. После унижения в его доме, после страха, который выворачивал душу наизнанку. Я, чёрт подери, доверила ему своё будущее. Свою жизнь. Он ведь так легко и жестоко сломал меня, а потом, с той же пугающей лёгкостью, собрал, пытаясь склеить осколки неловкой, уродливой заботой.

А ещё я сделала немыслимое.

Сбежала.

Я сбежала издома. Из-под крыла отца и из-под тяжёлого, леденящего взгляда Виктора. С кольцом на пальце. Перед самой свадьбой. Я сорвала их планы, их сделку, их тщательно выстроенный план на мою жизнь.

Отца удар хватит.

Эта мысль пронеслась с горьким, едким удовлетворением. А потом добьёт известие о том,с кемя сбежала.

С оборотнем.

Отец презирает их больше всех на свете. Да, мне конец. Если они найдут.

Я отрезала себе все пути к отступлению. Не перерезала. Нет. Хуже. Вырвала с корнем, с кусками плоти и осколками костей. Назад дорога только в белых тапочках.

Виктор мне этого не простит. Никогда. И отец… Отец предпочтёт, чтобы эти белые тапочки стали реальностью, лишь бы не видеть моего позора, брызжущего грязью на его безупречную репутацию.

Паника, острая и слепая, снова подкатила к горлу. Мне нужно было двигаться. Действовать. Но что? Я была как мышь в лабиринте без выхода.

Чтобы успокоить себя, я пошла на кухню. Она была образцом бездушной чистоты. Глянцевые белые фасады, хромированная техника, ни пятнышка, ни соринки. Но в ней не было души. Не было потёртости на ручке холодильника, засаленного уголка у плиты, приоткрытой пачки чая. В этой квартире никто не жил.

И в голову, коварная и ядовитая, заползла мысль. А наверное, сюда он приводит женщин. Тех, с кем спит. Живет он в лесу, а тут просто спит с теми кто ему по душе. Для этого не нужно тут готовить…

Борзов, несмотря на всю жестокость, что пряталась в его золотых глазах и в мускулах, способных ломать деревья, был… невероятно привлекательным. Привлекательным в первобытном, животном смысле. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что перед тобой хищник.

И такие мужчины редко бывают одни. Даже с его характером.

От этих мыслей на душе стало неприятно. У меня не было причин для таких мыслей и не было права так думать. Он помогает мне из чувства вины за тот раз. И все. Больше и причин не было мне помогать… Только если это не очередная попытка навредит через меня отцу. Но я с отчаянием в сердце лелеяла надежду, что это не так. Судьба просто не может быть так жестока ко мне. С силой дёрнула ручку холодильника, будто хотела оторвать её.

Внутри царил абсурд. Холодильник был завален едой, но это было нашествие полуфабрикатов. Пакеты с пельменями, вареники, блинчики с мясом, пиццы в коробках. Никаких следов нормальной, домашней еды. Колбаса, сыр, яйца и овощи.

Конечно. Его женщины, наверное, ему готовят. Или он кормит их в ресторанах. А здесь просто склад для быстрого питания…

Но через секунду здравая мысль пробила брешь в этой истерике. А чего я хотела? Чтоб он тут борщи варил? Мужчина, который, судя по всему, живёт на два дома. Лесной и городской. Чья работа связана с чем-то тёмным и опасным. И ведь я даже не знаю, а вдруг он бандит или преступник… Я даже не думала о том, чем он занимается.

И прыгнула в объятия человека, о котором почти ничего не знаю…

Но одно точно знала. Я не хочу питаться этими полуфабрикатами. А заниматься здесь мне всё равно нечем. Сидеть и сходить с ума от страха и глупых мыслей было плохой идеей. Так я только доведу себя до истерики..

Тихо вздохнула, снова открыла холодильник. Готовка всегда успокаивала меня. Это был тот редкий процесс, где я чувствовала контроль. Чистый, простой, осязаемый. Нарезал лук и заплакал, но получилось ровно. Поджарил картошку — она золотистая, хрустящая. Весь результат от твоих действий ты видишь сразу.

Я пробежала глазами по полкам. Картошка была в сетке, в углу. Мясо… нашлась упаковка говяжьей вырезки. Даже сметана. Все было свежее. Складывалось ощущение, будто всё содержимое этого холодильника было закуплено совсем недавно, одним махом.

Возможно, перед моим… прибытием.

Эта мысль клюнула мозг.Он купил это для меня?Но я тут же отогнала её. Не может быть. Это совпадение. Просто он сам затарился. Хотя… вид его обычно не вызывал ассоциаций с мирным походом в супермаркет.

И опять у меня возникает вопрос: почему меня это так тревожит? Почему я ворочаю в голове мысли о его холодильнике, о его женщинах, о его быте? Мне должно быть всё равно. Я здесь временный элемент. Гостья.

Я принялась готовить с почти маниакальным усердием. Чистила картошку, порезала лук. Слёзы текли ручьём, и это было кстати ведь плакать себе я запретила. А сейчас можно спереть это на лук и не думать, что я плакса и слабачка.

И пока руки были заняты, мысли понеслись дальше, уже в более практичное русло. Мне ведь нельзя здесь оставаться. Рано или поздно отец и Виктор начнут искать. И эту квартиру они найдут и это доставит неприятности Тимофею.

Надо просить Борзова… Боже,просить Борзова… чтобы он вывез меня подальше. В другой город. Может, на автобусах доберусь подальше не засветив документы…

Плана не было. Вообще. Фикс-идея была одна: сбежать. Вырваться. Решиться на этот отчаянный шаг. А что будет после этого? Одна пустая, страшная неизвестность. Годы жизни под тотальным контролем, под постоянным страхом, под унизительной зависимостью превратили меня в зайца, который трясётся от любого шороха и способен только на один безумный, отчаянный прыжок. А дальше ведь пустота.

Я так увлеклась этим мрачным потоком сознания, так старательно переворачивала картошку, что не услышала шагов.

Первым, что я ощутила, были ладони. Крепкие, тёплые, властные. Они опустились на мою талию, обхватив её, и в следующее мгновение я была прижата спиной к твердой, невероятно тёплой груди.

Я вздрогнула так, что чуть не выронила ложку, которой помешивала картошку.

— Что готовишь, солнышко? — его низкий, хриплый голос прозвучал прямо у моего уха. Губы, казалось, коснулись кожи заставив меня вздрогнуть.

Мой голос предательски выдал всю мою панику, сорвавшись на высокой ноте. — А ты что, не видишь? Картошку!

Над моим ухом раздался смех. Тихий, грудной. — Вижу.

— Так чего спрашиваешь? — я попыталась убрать его руки, уперевшись в них ладонями, но он только сильнее прижал меня к себе. Его нос скользнул по моей шее, чуть ниже уха. Вдох был глубоким, намеренным, как у животного, узнающего свой запах на своей территории.

— Просто ты была так занята и совершенно не слышала, что я тебе говорил.

Я повернулась в его руках, чтобы заглянуть ему в глаза. Это было ошибкой. Теперь мы стояли лицом к лицу, и разница в росте ощущалась физически, подавляюще. Я всегда была невысокой, но рядом с ним превращалась в букашку. Чтобы встретиться с его взглядом, мне приходилось задирать голову. Если бы я встала на цыпочки, чтобы… чтобы дотянуться до его губ, ему всё равно пришлось бы наклоняться.

С чего я вообще об этом думаю? О поцелуях. С ним. Я не должна. Между нами не может быть ничего. Не после того, что было. Мы с разных планет. Мы…

— Ты опять меня не слушаешь, — тихо бросил он мне в лицо. Его золотистые глаза изучали. Читая каждый проблеск паники и замешательства.

— Извини. Я просто задумалась.

— И о чём же ты задумалась? — Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, пока спиной не упёрлась в край столешницы. Но он не остановился. В следующее мгновение его руки обхватили меня под бёдра, и он легко, как пушинку, поднял и усадил попой на холодную каменную поверхность. Движение было таким плавным, таким отработанным, что внутри снова кольнуло:Он точно проделывал это здесь с другими.

— Отойди! — я попыталась отпихнуть его от себя, но он уже плотно встал между моих ног, прижавшись к столешнице, и обнял меня за талию своими огромными тёплыми ладонями. Мой баланс был шатким, я сидела на самом краю.

— Или что? — На его губах появилась усмешка. Порочная, почти дьявольская. От этой усмешки по моей шее пополз предательский жар, разливаясь по всему телу. Я вообще ни черта не понимала. Ни в своей жизни. Ни даже в реакциях собственного тела.

Он наклонился ближе, и я отпрянула назад, но он дёрнул меня за талию на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и буквально впечаталась в него грудью, оказавшись на самом краешке, балансируя между падением назад и падением вперёд, в его объятия.

— Что ты делаешь?! Отпусти! Отойди от меня!

И тут в воздухе запахло палёным. Резким, горьким.

Я метнула взгляд на сковородку. Из-под крышки валил сизый дымок.

— Вот видишь, что ты натворил! — закричала, и в голосе прозвучала настоящая, детская обида. — Она ведь подгорела!

Он мгновенно отпустил меня, отступил на шаг. Я спрыгнула со столешницы, подбежала к плите, сняла крышку и с отчаянием стала переворачивать картошку. Подгорела. Не вся, но снизу был чёрный, безвозвратно испорченный слой.

Она подгорела...

Я стояла, сжимая в руке ложку, и смотрела на эту сковородку. И поняла, что дело вовсе не в картошке. Слёзы, которые я сдерживала весь день, подступили к глазам, горячие и бессильные. Всё подгорело. Вся моя жизнь. Мои планы. Моя гордость. Мои попытки хоть что-то контролировать.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам скатываются две предательские капли. Не из-за картошки. Из-за всего.