Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 28. Верил

Тимофей приехал к Гасу не просто так. Его выворачивало наизнанку то, что он начал замечать последние дни.

Кольцо.

Чёртов проклятый камень на её пальце.

Сначала он думал, что ему показалось. Он по наивности надеялся, что Гас ошибся с видом артефакта. Их ведь было три и все как один похожи друг на друга. Но похоже, самые страшные опасения сбылись.

Проклятое кольцо.

Сначала выдавало едва уловимое мерцание, будто отблеск далёкой звезды, застывшей во льду. Но после того, что было вдуше, после утра, когда она прижалась к нему и прошептала эти слова… кольцозасветилосьсловно луна.

Тёплым, ядовито-медовым светом изнутри самого бриллианта, будто в его сердцевине тлел крошечный, живой уголёк. Скоро это заметит и она. А потом появятся вопросы, паника, попытки снять его трясущимися руками. Попытки, которые ни к чему не приведут.

Он пытался. Боже, он пытался множество раз.

В моменты, когда она засыпала измученная, доверчиво прижавшись щекой к его груди. Он брал её руку и, сдерживая дыхание, пробовал провернуть холодный металл. Тянул. Пытался подцепить ногтем. Намыливал палец. Всё бесполезно. Кольцо будто срослось с кожей, с плотью, с самой её сутью. Оно не просто сидело туго. Онобыло частью её.

И чем ярче оно светилось, тем отчётливее Тимофей понимал: это не украшение. Это маяк. Или хронометр, тикающий в обратном отсчёте.

Его разрывало изнутри.

Желание обладать ею окончательно, без остатка, сделать её своей в самом древнем, животном смысле этого слова сталкивалось со слепым, паническим страхом. Что если он переступит эту последнюю грань, и кольцо…активируется? Сработает как последний предохранитель?

Он рычал от бессилия в пустой ванной, сжимая кулаки так, что костяшки белели. Его зверь рвался наружу, опьянённый её запахом. Запахом страха, который почти исчез, сменившись дрожащим, сладким ароматом готовности и… доверия. Чёрт возьми, доверия. Именно этого он боялся больше всего.

Сегодня утром, когда она сказала эти слова, прижавшись к нему в дверном проёме, он почувствовал не только учащённый стук её маленького, птичьего сердца сквозь тонкую ткань футболки. Он почувствовалсдвиг.

Раньше её сердцебиение было для него красной карточкой. Сигналом боли, унижения, страха, который останавливал его как удар током. Сегодня же там, в этой частой, нервной дроби, загорелсязелёный свет. Чистый. Яркий. Пугающе искренний. Она хотела его. Не потому что боялась, не потому что у неё не было выбора. А потому чтовыбрала. Осознанно. Глупо, безрассудно, с открытыми глазами выбрала его.

И онструсил. Испугался прикоснуться к ней. Испортить этот хрупкий, только что родившийся свет. Боялся, что в самый важный момент его отвлечёт этот чёртов мерцающий камень на её пальце. Боялся не успеть что-то понять. Что-то предотвратить. Не успеть снять вовремя. Ведь… от нее невозможно оторваться. невозможно.

Поэтому он примчался к Агастусу.

Нужен был совет. Взгляд со стороны. Холодный мозг друга, который видел больше странного и древнего, чем все каратели вместе взятые. Нужно было понять как эту штуку снять вовремя. Прежде чем будет слишком поздно. Прежде чем этот тихий, тлеющий свет в бриллианте вспыхнет ослепительным пожаром и сожжёт всё, что он только-только начал считать своим.

Тимофей швырнул окурок в сугроб, даже не докурив. Разговор с Агастусом вышел колючим, как ёж, и таким же коротким. Он так и не назвал имени своей девочки. Не смог.

Гас и без того был на взводе из-за всей этой истории с попыткой узаконить первый смешанный брак в Сибири.

Герц, старая гнилая сука, упёрся рогом и не подписывал разрешение. И Тим знал, почему злится старик: Сонюискали. Буквально с собаками. Её фотография разлетелась по всем чёрным каналам, по той грязной, подпольной стороне их мира, где информация о беглянке-дочери судьи стоила целое состояние. Награда от Герца была астрономической. И от Виктора, судя по всему, тоже.

Но Борзов был бы не Борзовым, если бы не умел заметать следы. Те, кто знали его лично и могли бы сорвать куш, но молчали в тряпочку. Не хотели с ним связываться. Знали, чем это кончится. Остальные шарились, но нарыть пока ничего не смогли. Он был как призрак. Пока ты его ищешь, он уже у тебя за спиной.

Единственное, что он вынес из той сжатой, на повышенных тонах беседы с Агастусом, слабый, бредовый шанс. Старый артефакт, подобный кольцу, мог быть привязан к эмоциональному пику носителя. К моменту наивысшего потрясения. Для искры им является экстаз.

В момент первого истинного соединения, когда её наслаждение достигнет предела, связь кольца ослабнет от большого потока энергии.

Миг — вот и всё, что у него будет.

Чёрт подери, но как это будет сложно. Сосредоточиться не на её теле, не на её глазах, а на этом проклятом куске металла на её пальце втот самый момент …

Он грубо провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение.

Пора ехать. Она уже заждалась. Его сердце, огромное и неуклюжее глупо ёкнуло при этой мысли.

Подойдя к своей машине, он на секунду запрокинул голову, глядя на свинцовое небо, с которого сыпалась мелкая, колючая снежная пыль. Потом его взгляд упал на переднее колесо. На ободе, припорошенном снегом, лежал белый ком.

Внутреннее чутьё, отточенное годами взвыло сиреной.

Он резко, со всей силы, пнул по колесу и в ту же миллисекунду оттолкнулся от земли, совершив мощный прыжок назад.

Щелчок. И взрывная волна ударила ему в грудь, даже не успев как следует разгореться, но этого хватило. Его отбросило как тряпичную куклу. Он прокатился по обледенелому снегу, больно ударившись плечом и бедром, и зарычал от ярости и боли.

В ушах звенело, в глазах плавали тёмные пятна. Он видел, как его машина подпрыгнула на месте, перевернулась в воздухе. Рухнула на крышу с оглушительным лязгом раздавливаемого металла и звоном бьющегося стекла.

В следующую секунду крепкие руки вцепились ему под мышки и с силой, не оставляющей вариантов, рывком подняли на ноги.

— Жив? — голос Агастуса был сдавленным, но чётким.

Тимофей зашипел, пытаясь вдохнуть. Левая рука и правая нога горели тупым, нарастающим жаром. Осколки. Или просто отбросило с такой силой, что мышцы кричали. Он кивнул скорее инстинктивно, чем осознанно.

Ярость была холодной. Его похоже выследили. Она кипела, растекалась по венам, вытесняя боль. Это было не предупреждение. Это была заявка на войну. И они только что перешли черту.

***

— Повезло, что ты пнул по колесу, а не сел в эту чертову машину, — сказал Гордеев, не отрывая глаз от окна в котором виднелись остатки обугленного джипа. Дым ещё висел в морозном воздухе. — Она взлетела на воздух от удара. Взрывное устройство примитивное. Но прикручено к днищу было на совесть.

Тимофей сидел на диване и ждал когда его раны затянутся. Ему сейчас было важно не показать, что он знает о том, что на него начали охоту.

— Не думаю, что целью был именно я, слишком глупо. Если бы хотели убрать, сделали бы это иначе. Чище. Это… предупреждение. Или провокация.

— Кому ты перешёл дорогу? — спросил Гордеев окидывая Тима внимательным взглядом.

Тимофей пожал плечами, и в этом движении читалось глухое, ядовитое раздражение. Раздражение на ситуацию, на себя, на всю эту паутину, в которую он вляпался. Знал, что она стоила всего. Но злился, что нашли его.

— Список длинный. Каратели никому не нравятся. Но чтобы на такую наглость решились… — Он сглотнул. — Не знаю.

Раскрыть правду сейчас, здесь, значило вытащить Соню на свет. Сделать её мишенью. А он уже поклялся себе, что её больше никто не тронет.

Никто.

Прежде чем кто-либо успел сказать что -то дальше, тяжёлая дубовая дверь в гостиную дома Агастуса распахнулась без стука.

Вошёл Бранд Мори. После короткой перепалки между ним и Агастусом, альфа медведей все же добился снятия запрета на общение со своей истинной и выходя из дома произнес:

— У вас во дворе… очень яркий запах пороха. Насколько я помню о запасах своего отца, такой порох закупается только на юге. У Песчаников.

И он вышел. Дверь закрылась за ним беззвучно.

Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительная.

Гордеев первым нарушил её, фыркнув:

— Песчаники? Серьёзно? Они его распространяли пока этот самозванец стоял у руля клана! Это же сколько лет прошло с момента как Арман щенку шею свернул, а эта мерзость еще у кого-то осталась? Сколько же этого дерьма контрабандой завезли?

Но Тимофей уже не слушал. Эта мерзость может разворотить дверь в квартиру. От красного песка нет защиты. Дверь не даст войти тому, кто хочет навредить. Это Артефакт из его дома. Артефакт принадлежавший их роду. Он выжил благодаря нему. Но если взорвать проем, Соня выбежит сама. Она испугается…

Лёд страха, настоящего, животного страха, сжал его внутренности. Он резко развернулся к выходу.

— Тим? — окликнул его Агастус, уловив перемену.

— Мне нужно ехать, — бросил Тимофей через плечо, в голове метались идеи. Как ему побыстрее добраться до города и до своей квартиры. Да так чтобы ещё и остаться незамеченным. —Сейчас.

Он не объяснял. У него времени не было на это. Нужно как-то добратся до дома. Каждая секунда отсрочки выжигала в нём дыру. Он выскочил на морозный воздух, вдохнул полной грудью, пытаясь заглушить панику рациональностью. Дверь на крыльце захлопнулась.

— Погоди! — Жёсткая рука Агастуса легла ему на плечо, останавливая у спуска со ступенек. — Ты недоговариваешь. Пора бы уже выложить всё, что скрываешь.

Тимофей резко вырвал плечо, обернувшись. Глаза сузились до золотистых щелочек.

— Какого хрена, Гас?

— Нет, это я должен спросить. Какого хрена, Тим? Во что ты ввязался? — Агастус стоял, скрестив руки, и взгляд был теперь жёстким и непреклонным.

— Не твоё дело.

— Не моё? — Гас сделал шаг вперёд, и в его низком голосе зазвучало глухое рычание. — Я твой друг. И если у тебя проблемы, это моё дело.

Тимофей попытался резко развернуться и уйти, но Агастус молниеносно схватил его за запястье. Хватка была стальной.

— Отпусти.

— Не отпущу. Говори.

Тим резко дёрнулся, но друг не ослабил хватку. Взрыв ярости, копившейся с момента взрыва машины, вырвался наружу.

— Может, лучше бы своей личной жизнью занялся, а не в мою лез? — прошипел он.

Лицо Агастуса исказила гримаса, в которой было что-то большее, чем просто гнев. Что-то усталое и одинокое.

— Какая у меня, к чёрту, личная жизнь?

И Тимофей взорвался. Все его опасения за Соню, весь страх, злость слились в один ядовитый поток.

— А как же Кира Златорева, в которую ты был по уши влюблён? Какого чёрта ты её не нашёл, а? Ты же на нее слюни с первого класса пускал! — Он видел, как скулы Агастуса напряглись, челюсть сцепилась так, что, казалось, зубы треснут.

— Это не твоё дело, — прорычал Гас, и в его глазах вспыхнула настоящая боль, дикая. — Между нами всё кончилось ещё до того, как меня в тот чёртов подвал бросили. У неё своя жизнь наверняка…

— Да нет у неё никакой своей жизни, идиот! — рявкнул Тимофей, теряя последние остатки контроля. — Хоть бы поинтересовался для разнообразия! Узнал бы, что у тебя, блядь, уже дочь есть! И у неё твой дар проснулся! Девчонка одним словом меня остановила, когда я её мать хотел в чувства привести! Думала, я ей вред причинить хочу!

Агастус побледнел так, что даже губы побелели. Рука, сжимающая запястье Тима, на миг ослабла.

— Какого… хуя, Тим? — его голос стал хриплым, почти беззвучным. — Почему ты молчал? Когда это было?

— Несколько недель назад! — Тимофей наконец вырвал руку. — Она ещё слаба. В больнице лежит. В ожоговом отделении. Счёт я оплатил. А ты… будь уже мужиком, каким был до того, как тебя в подвале заперли! Ты же любил её! Так поезжай, блядь, узнай, чем она жила! Она на твоих «похоронах» в обморок упала, чуть в яму не свалилась! Я когда бы на кладбище ни приезжал, там всегда свежие цветы были! Всегда! Ты печёшься о сестре, о делах… А о ней? Кишка тонка…

Он не успел договорить. Мощный, точный удар кулаком пришёлся ему в челюсть. Тимофей отшатнулся, увидел звёзды, и в следующее мгновение ответил своим ударом в корпус.

Это нельзя было назвать серьёзной дракой. Никто не бил на поражение. Но половины их силы хватило бы, чтобы покалечить обычного человека. Агастус уже успел восстановиться, набрать прежнюю мощь. А Тимофей никогда и не был слабаком. Они били друг друга молча, яростно, снимая напряжение страха, злости и накопившейся боли. Сбитое дыхание. Глухие удары по рёбрам. Попытка захвата. Всё это было больше жестоким братским разговором, чем настоящей схваткой на уничтожение.

В итоге они отпрянули друг от друга, оба тяжело дыша, с рассечёнными бровями и уже начинающими синеть скулами. Тимофей вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, метнул на друга мрачный взгляд.

— Номер больницы, — хрипло бросил он, выковыривая из кармана смятую карточку и швыряя её на пол между ними. — Иди. Будь мужиком. Она любит тебя. Все еще любит.

Он развернулся и спустился по ступеням вниз. На последней его окликнул Агастус. Уже без злости, с усталостью:

— Тим.

Тот обернулся. В воздух полетели ключи от машины, стоявшей в гараже. Тим поймал их на лету.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — тихо сказал Гас.

Тимофей лишь коротко кивнул. Сжал ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь.

***

Он мчался, нарушая все правила, ощущая каждый удар сердца как отсчёт времени, которого уже не было.

Подъезд.

Лифт.

Дверь.

Тишина.

Пустая. Оглушающая. Тишина.

— Соня?

Только эхо.

В гостиной, на столе, стоял нетронутый стакан с недопитым холодным чаем. И лежал, криво оторванный от блокнота, белый листок.

Почерк был её, но каким-тодругим, чужеродным, слишком ровным, слишком бездушным.

Всё было классно, Тим. Я достаточно погуляла перед своей свадьбой. Ты классный парень, но до моего уровня не дотягиваешь, уж извини. Надеюсь, мы никогда больше в этой жизни не встретимся. Сам понимаешь, я выхожу замуж за очень влиятельного мужчину и не хотела бы портить себе репутацию таким, как ты. С тобой было весело играть. Ты такой доверчивый слов просто нет.

Ну, ты не расстраивайся. Когда-нибудь в твоей жизни тоже появится хорошая девушка, которая будет тебе подходить.

С.

От этих слов горло сжалось так, что перехватило воздух. В глазах потемнело.

Погуляла перед свадьбой.

Каждое слово било по сознанию, как молот.

До моего уровня не дотягиваешь.

Он стоял, сжимая листок, и бумага хрустела, рвалась под его пальцами.

Использовала.

Это слово возникло в мозгу. Холодное и отчетливое. Мстила. Так, сука?

А может… И взрыв машины… Его выследили потому, что она их к нему привела? Сбежала от жениха, чтобы с ним повеселиться? А он… он с ней осторожничал, нежил, берёг эту её «невинность», старался не напугать. Такую недотрогу из себя строила.

И он забыл. Забыл самую главную вещь. Он позволил себе забыть.

Искра.

Соблазнительница.

Слова Степана вернулись, тяжёлые, как надгробные плиты: «Опасные. Отрава.».

Отрава. Которая отомстила своему отцу, используя для этого его. Изощрённо. Холодно. Беспощадно. И ему она отомстила. Душу вывернула. Зверя к рукам нежным приучила… Он же был готов с её ладоней яд выпить.

Так верил…

Он не заметил, как из его горла вырвался звук. Не рык, не крик. Что-то сломанное, животное, полное такой ярости и боли, что даже стены, казалось, дрогнули.