Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 18 Принцесса

Я отталкивала его ладонями, впившимися в гранит его груди. Но он, отрываясь от моих губ, лишь сильнее распалялся. Его поцелуй переместился на шею, на ключицы, оставляя за собой влажный, обжигающий след. Его дыхание было горячим и прерывистым.

— Ты... псих! — вырвалось у меня хриплым шепотом, полным больше изумления, чем страха. — Как ты сюда попал?

Я снова толкнула это каменное тело, чувствуя, как каждое его мускульное напряжение передается мне, как электрический разряд.

Он не сдвинулся ни на миллиметр. Вместо этого его зубы мягко, но властно прикусили кожу на моей шее. Не больно, но с однозначным смыслом.

Ты моя.

Его ладони, огромные и шершавые, сомкнулись на моих ягодицах через тонкую ткань платья, сжимая с такой силой, что я ахнула. А потом, одним плавным, мощным движением, он подкинул меня в воздух, как пушинку. Я инстинктивно вцепилась ему в плечи, зажав рот другой рукой, чтобы не вскрикнуть.

Борзов швырнул меня на широкую кровать, и прежде чем я отскочила, уже навалился сверху, своим весом пригвоздив к матрасу. Его дыхание было загнанным, ноздри раздувались. А глаза… В полумраке комнаты они горели, как два янтарных угля, и в их темно-золотистой глубине я с ужасом увидела собственное отражение. Разрушенное, беспорядочное. Алые щеки и горящие глаза. Растрепанные волосы и полуоткрытый рот.

— А ты не рада меня видеть? — прорычал он, и в его голосе звучала опасная, хищная игривость.

Я потеряла дар речи на секунду. Потом, собрав остатки воли, уперлась ему ладонями в грудь, пытаясь отодвинуть хотя бы на сантиметр. Мускулы под тонкой тканью его футболки были тверды, как сталь.

— Нет. Не рада. И в этом доме тебе не рады, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он дрожал, предательски срываясь на высокой ноте.

— Ох, и почему же? — Он нарочито надулся, имитируя обиду, и его рука потянулась к бретельке моего платья. Резким движением он стянул ее вниз, обнажив одну грудь. Сейчас я горела от стыда за то, что надела именно его. Под него не наденешь лифчик и моя грудь теперь оголена и сосок нагло торчит. Прохладный воздух комнаты обжег кожу.

Я прикрылась ладонью, а другой все еще упиралась в него, словно это могло что-то изменить.

— Потому что здесь сейчас мой жених и мой отец!

Слова сорвались с языка прежде, чем я успела подумать. И эффект был мгновенным. Мужчина надо мной замер. Игривость в его глазах погасла, сменившись чем-то темным и стремительным, как вода в водопаде. Он приподнялся, резко схватил верх моего платья прямо под моей защищающейся рукой и дернул вниз с такой силой, что ткань с громким, протяжным скрежетом разошлась по шву, оголяя меня до талии.

Я ахнула, инстинктивно прикрывая грудь скрещенными руками.

— Что ты творишь, псих! — вскрикнула я и тут же сама зажала себе рот ладонью, дико оглядываясь на дверь. Голос отца. Шаги Виктора. Ничего. Только бешеный стук собственного сердца в ушах.

Он нависал надо мной, и его лицо было теперь маской холодной ярости.

— А не пошел бы твой жених, — произнес он тихо, но каждое слово било, как молот. — Какого черта он вообще здесь делает?

От его наглости у меня перехватило дыхание. Он что, серьезно?

— Тебе какое дело, Тимофей? Я уже не у тебя дома. И я тебе ничего. Слышишь? Ничегошеньки не должна. Поэтому уходи отсюда и забудь меня.

Он усмехнулся, и это было самое страшное, что я видела на его лице.

— Согласен. Ты мне ничего не должна. Кроме своей невинности, которую ты мнеобещала.

Я попыталась выдернуть одну ногу из-под его могучего тела, но он сидел на моих ногах, как якорь. Попытка была жалкой и бесплодной.

— Пошел ты к черту! Ничего я тебе не должна! У тебя есть беременная женщина, вот и иди к ней! Изменщик и ублюдок — вот ты кто!

Меня понесло. Обида, вино, унижение, все смешалось в ядовитый коктейль, который лился через край. Я осыпала его эпитетами, пылая праведным, отчаянным гневом. Каким человеком нужно быть, чтобы, имея беременную девушку, изменять ей? Подонок. Тварь. Ублюдок.

Его брови взлетели вверх, и он неожиданно рассмеялся. Звук был низким, горловым, лишенным всякой веселости.

— Ты меня ревнуешь, кукла?

— Да пошел ты к черту! Ты мне никто, чтобы ревновать, слышишь?! Вылезай вон через то же окно и уходи отсюда! Видеть тебя не хочу! Еще и платье мое порвал! — Я зашипела, указывая на клочья шелка.

В ответ он схватил мои запястья одной своей рукой. Легко. Будто я не прилагала никаких усилий и завел их за мою голову, пригвоздив к матрасу. Мужчина наклонился так близко, что его губы почти касались моих, а дыхание, горячее и пряное, обжигало кожу.

— Это сестра моего друга. Она под моей охраной. И поверь мне, беременна она точно не от меня. У нее есть жених, которому пока… нежелательно к ней приближаться. — Он сделал паузу, и его глаза снова вспыхнули тем же опасным золотом. — Но твоя ревность… очень приятна.

И прежде чем я успела что-то сказать, он не поцеловал меня в губы. Он наклонил голову и захватил губами один мой сосок, а потом, легонько, но ощутимо прикусил его зубами.

Контраст был ошеломительным. Жар его рта обжег холодную, напряженную кожу. Я выгнулась под ним, подавив взвизг, который рвался наружу. Волна острого, постыдного удовольствия пронзила меня от соска до самых пяток, смешавшись с яростью и унижением.

— Все равно иди к черту! — прорычала я сквозь стиснутые зубы, отчаянно дергаясь в его безжалостной хватке пока он посасывал нагло выпирающую вершинку. — Я не прощу тебя за то, что ты со мной сделал, подонок! Отпусти! Ты не имеешь никакого права меня трогать!

— Неужели ты так бесишься из-за того, что разок мне отсосала? — Его наглость не знала границ. От этих слов мне захотелось пнуть его, вырвать клок волос, стереть эту самоуверенную ухмылку с лица.

— Это было насилие! — выкрикнула я, и голос мой наконец сорвался, став громким и звонким в тишине комнаты. — Я этого не хотела! Ты взял это силой! Ты взял силой то, что принадлежало не тебе, а… — я на мгновение запнулась, но сила гнева была сильнее осторожности, — а моему жениху!

Я видела, как упоминание Виктора заставляет его глаз дергаться. Хорошо. Пусть бесится. Пусть свалит ко всем чертям отсюда. Я хочу побыть одна. Одна.

И ничего ему отдавать не хочу, конечно. Но черт побери, Борзов тоже взял без спроса то, что не принадлежало ему.

Он замер, рассматривая мое лицо. Гнев в его глазах сменился странной, непроницаемой вдумчивостью.

— Твой жених не имеет на тебя никаких прав. И я вырву ему руки если он коснется тебя. Но я согласен с тем, что я перед тобой в долгу, кукла. Это не дело.

— Да! — я плюнула словом ему в лицо. — Ты взял то, что не твое, и не имел на это права! И чтобы выплатить этот долг ты должен убраться из моей комнаты.

Я хотела добавить, чтобы и из жизни моей тоже убрался, но почему то не сказала. Словно что-то внутри зажало мне рот и не дало произнести этих слов. Не дало им выскользнуть из меня ему в лицо.

Он медленно кивнул, как будто взвешивая мои слова.

— Как непорядочно с моей стороны. Ладно. Я верну долг. Долг удовольствия это святое.

С этими словами он резко отпустил мои запястья и встал с кровати. Я приподнялась на локтях, не веря. Сейчас. Сейчас он уйдет. Но вместе с этим накатило не облегчение, которого я так ждала, а опустошение.

Но Тимофей Борзов думал иначе. Он наклонился, подхватил меня за лодыжки и одним сильным движением стащил на самый край кровати так, что я оказалась лежащей на спине, с раздвинутыми ногами, почти свисая попой с нее, а он опустился на колени между ними на пол. Закинув их себе на плечи.

Какого…Черта…

Мир сузился до этого вида: его темная, мощная фигура между моих бедер, его горящие глаза, прикованные к тому месту, которое было скрыто тонким кружевом моих трусиков. Он задрал остатки порванного платья выше моего живота.

— Сегодня кружева, моя Фемида? — он хрипло усмехнулся, проводя одним пальцем по резинке. — Красиво. Надеюсь это для меня.

У меня во рту пересохло. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Что он собирается делать? Мысль была дикой, невозможной. Он же не собирается?

Я замерла не веря в то, что вижу.

И он это сделал. Не снимая с меня белье, он просто отодвинул его в сторону одним движением пальцев. Я зажмурилась, но тут же открыла глаза. Не могла не видеть. Он наклонил голову. И его язык, широкий и невероятно горячий, провел одним долгим, влажным движением по самым сокровенным, невиданным никем кроме него складочкам.

От этого действия у меня перехватило дыхание. Я завалилась назад на кровать, зажав себе рот уже двумя руками, чтобы не закричать. Это был не крик протеста. Это был крик от абсолютного, ослепляющего шока и… наслаждения. Чистого, животного, разрушающего.

Он оторвался на секунду, его губы коснулись внутренней стороны бедра.

— Ты такая мокрая здесь… — прошептал он своим низким голосом, и в нем звучало темное, глубокое удовлетворение. — Признайся хотя бы себе. Что тебе это нравится. Когда я перед тобой на коленях.

И он продолжил. А меня встряхнуло от этих порочных слов. Его язык был и инструментом пытки, и орудием божественного откровения. Он исследовал, ласкал, нажимал с такой точностью и настойчивостью, будто знал карту моего тела лучше меня самой.

Потом его палец, осторожный, но неумолимый — скользнул внутрь. Не так, как тогда, в доме. Медленно, давая привыкнуть, заполняя пустоту, о которой я даже не подозревала.

Я не хотела этого. Я боролась. Но мое тело сдавалось с потрясающей, постыдной легкостью. Каждое движение его языка, каждый круговой жест пальца внутри отправляли по моим нервам разряды чистого, разрушающего меня удовольствия. Я извивалась, кусала свою же ладонь, пыталась сжать бедра, но он удерживал их своими плечами, неумолимый и властный.

Внутри меня что-то копилось. Теплое, тяжелое, неотвратимое. Я пыталась сопротивляться и этому, оттягивать момент, но он чувствовал все. Его ритм участился, язык нашел ту самую точку, палец углублялся с точным, мерным нажимом. И стена рухнула.

Оргазм накрыл меня не волной, а взрывом. Беззвучным, внутренним, сокрушительным. Все мышцы тела сжались в судороге наслаждения, из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Перед глазами поплыли белые искры, мир на секунду перестал существовать. Мне даже показалось, что я слышу треск стекла.

Но существовало только это. Дикое, всепоглощающее освобождение, которое он мне подарил и в котором я была абсолютно беспомощна.

Когда спазмы стали стихать, я лежала, бездумно уставившись в потолок, чувствуя, как слезы тихо текут по вискам в волосы. От стыда. От бессилия. От непостижимости того, что только что произошло. Мой первый взрослый оргазм. Не удовольствие от снов и моего легкого касания, а удовольствие от губ врага. От его бесстыдных, жадных ласк на самом сокровенном. Мужчина, что сделал моей душе больно так жарко дарил ласки моему телу вызывая отклик.

Он медленно поднялся, его лицо появилось в моем поле зрения. Оно было серьезным, без тени прежней насмешки. Он наклонился и поцеловал меня в губы. Нежно. Почти нежно. Его губы были влажными от меня, и я ощутила свой собственный вкус.

— Долг вернул, — тихо прошептал он мне в губы.

И в этот миг что-то внутри меня щелкнуло. Ярость, униженная, растоптанная, но живая, прорвалась наружу. Я собрала все силы, вырвала руку и со всей силы зарядила ему пощечину.

Звук был звонким, хлестким. Он отразился от стен тихой комнаты. Моя ладонь загорелась огнем.

Он даже голову не отвел. Только медленно повернул ее обратно, и его глаза снова встретились с моими. В них не было гнева. Было… понимание.

— Ты не имел права! — выдохнула я, голос срывался на истерический шепот. — Не имел права делать это! Не имел права заставлять меня… чувствовать это! Ты все испортил! Все!

— Прости, — сказал он. Одно слово. Тихое. Глухое.

Я замерла, не веря своим ушам. Это был не тот саркастический, издевательский тон. Это было просто. И от этого стало еще страшнее.

— Что? — прошептала я.

— Мне жаль, — повторил он, глядя куда-то мимо меня, в темноту комнаты. — За то, как это было в первый раз. Это не должно было быть так. Я был не прав. Зол и не прав.

Во мне все перевернулось. Ненависть смешалась с какой-то щемящей, непонятной болью. Я не хотела его прощать. Не хотела слышать этого. Я хотела, чтобы он остался монстром. Чистым, простым, понятным монстром.

Я резко села, пытаясь прикрыть свое полуобнаженное тело остатками платья, отводя взгляд.

— Если тебе так жаль, — сказала я, и голос зазвучал холодно, по-деловому, — тогда вернешь мне мою сумку. С паспортом и телефоном.

Борзов медленно поднялся с колен, его огромная фигура снова затмила свет от окна. Сел на край кровати рядом со мной. Его рука обвила мою талию. Не сжимая, а просто касаясь. Губы прикоснулись к моей шее, к тому месту, где до сих пор горела его метка.

— Верну, — прошептал прямо в кожу. — Если согласишься пойти со мной на свидание.

Мое сердце пропустило удар, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке.

— Какое к черту свидание?! — я вырвалась из его рук, отползая к изголовью. — У меня скоро свадьба, ты что, забыл? С Виктором!

— Твой Виктор, — он произнес это слово с таким ледяным презрением, что меня передернуло, — может пойти нахрен вместе со своей свадьбой. Но то, что я знаю его имя упрощает мне его похороны. Будет, что написать на надгробии.

— За мной следят, — выпалила я отчаянно. — Постоянно. Я под охраной. Я даже из дома одна не выйду.

Он ухмыльнулся. Медленно, по-зверинному. Наклонился ко мне, и его губы коснулись моего уха.

— Ну что ж, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели, но в них была стальная уверенность. — Значит, мне придется украсть принцессу из башни. Как настоящему рыцарю.

Он отстранился, встал. Посмотрел на меня сверху вниз. Раздетую, растерзанную.

— Жди моя принцесса.

Он повернулся, беззвучно подошел к окну, распахнул его — холодный воздух ворвался в комнату, — и исчез в темноте так же внезапно, как и появился.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, трясясь от холода, от шока, от непереваренной бури чувств. На полу лежали ключи от машины Виктора. На мне висели лохмотья платья. А внутри, под грудью, где должно было быть ледяное пустое место, теперь бушевал пожар.

А внизу Виктор с отцом обсуждали свадьбу. Пока наверху я…

Гори ты в аду Борзов.

Но пока там горела я и этот ад до сих пор проходился по телу искрами сытого удовольствия от его ласк.

Я встала чтобы закрыть окно и нахмурилась, все окно было испещренно трещинами. Я со злостью подумала что он мог бы быть и аккуратнее, пока не заметила, что остальные два окна комнаты тоже были покрыты паутиной трещин.