Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 30. Увидел

Борзов сидел в раздевалке карателей и перематывал руки бинтами перед спаррингом. Движения были механическими, отработанными до автоматизма, потому что делал он это уже столько лет, что пальцы сами знали, как туго затягивать ткань между костяшками.

Хотя мысли его были совсем не здесь, а там, в том проклятом особняке, где за высокими стенами и под прицелами охраны жила Соня. От одной этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, из-за чего он дёргал бинт сильнее, чем нужно, и ткань впивалась в кожу почти до боли.​

Рядом хлопнула дверь кабинки. Слишком громко. Демонстративно.

Тим поднял взгляд, встретившись глазами с Кингом, который стоял уже готовый к бою и хмуро смотрел на него, оглядывая его обнажённую грудь. Тимофей видел, как взгляд парня задержался на свежем шраме от пулевого ранения. Розовом, ещё не до конца затянувшемся, и знал, что сейчас последует вопрос, потому что Кинг всегда был слишком любопытным для карателя.​

— Это свежее пулевое? — спросил Кинг и Тимофей только сильнее стиснул челюсти, не желая обсуждать то, что случилось у особняка Фьёрда. Ведь каждое воспоминание о сегодняшней ночи было как удар в солнечное сплетение.​

Борзов поднял взгляд на него, и ответил коротко, безэмоционально, хотя внутри бурлило что-то тёмное и злое:

— Уже почти затянулось.​

Он встал, подхватывая с лавки свою футболку, и пошёл в сторону выхода. Говорить ему ни с кем не хотелось, особенно после того, как последняя попытка выловить Соню провалилась так позорно и болезненно.

Его подстрелили прямо на подходе к особняку, в котором она теперь жила, словно в золотой клетке, из-за чего злость на самого себя, на Фьёрда, на весь этот гребаный мир смешивалась в одну удушающую, вязкую массу, которая мешала дышать.​

Еще больше его бесило отсутствие даже фотографий этого мудака. Ни одной фотографии не было. Известный бизнесмен которого мало кто видел в живую.

Он практически добрался до того особняка, хотя это было не просто, ведь охрана там была выставлена так, будто внутри хранили не девушку, а государственную тайну.

Вот тогда его ждал огромный облом, потому что охрана его приметила и начала стрелять, и старались они вести себя максимально тихо.

Он не мог переть на пролом, ведь это было чревато последствиями и не самыми приятными, из-за чего пришлось отступить, словив две аконитовые пули,Одна из которой прошла по касательной. Но все же... Они жгли как проклятые и заставили его признать очевидное — в одиночку ему сюда не проникнуть.

Это чёртова крепость охранялась так хорошо. Фьёрд стерёг свою невесту как дракон золото, и от мысли, что Соня принадлежит другому, Тима аж передёрнуло. Внутри зверь рычал и рвал грудину, требуя вырвать горло этому ублюдку голыми руками.​

Нихера она не его, думал он с яростью, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Пока не скажет всё в глаза, а не напишет на листочке, потому что так не делается.

Если она действительно хочет, чтобы он отстал, то пусть скажет ему всё это в лицо. Глядя в глаза, а не прячется за бумажкой, как трусиха. Хотя он и знал, что она не трусиха, просто что-то случилось, что-то, чего он не понимал, и это непонимание грызло его изнутри, как ржавчина.​

Но сейчас он спалился, и добраться до неё будет сложнее, гораздо сложнее. Эта мысль вызывала у него приступ холодной, разрушительной злости. Он ненавидел проигрывать, ненавидел, когда планы рушились, а этот план рухнул с грохотом.​

На татами в зале для тренировок два отряда отрабатывали приёмы, и совсем зелёные мальчишки агрессивно мутузили друг друга. Кидали через плечо. Ранились. Они плохо контролировали своих внутренних зверей, из-за чего то и дело рычали и сверкали глазами, а один уже сидел на лавке и пытался успокоиться, ведь клыки и когти уже лезли.

Тим понимал и знал по собственному опыту, что система тренировок у них так себе. Учили их бить сначала, а думать потом, хотя должно быть наоборот, и он бы многое изменил.

Вот только для этого нужно было занять место главы карателей, а Тим этого не хотел, ведь власть его никогда не интересовала, ему нужна была только свобода и возможность делать то, что считал нужным.​

Он вышел на ринг и, взяв лежавшие в углу боксёрские перчатки, натянул их на руки, наматывая липучки с привычной лёгкостью. Неожиданно на ринг вышел Кинг. Во взгляде его читалось что-то напряжённое. Злое. Будто он искал повод выпустить пар, и Тим понял, что сейчас этот придурок решил, что он — подходящая мишень.​

— Уходи, с тобой я драться не буду, — грубо сказал Борзов, разворачиваясь к нему спиной. Настроения бить морду Кингу у него не было, хотя внутри всё кипело от желания разнести что-нибудь в щепки.​

— Боишься проебать бой перед пиздюками? — усмехнулся Кинг, и в его голосе прозвучал вызов, наглый, провокационный, из-за чего Тим почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.​

Тим внимательнее посмотрел на Кинга и увидел, как тот зол. На лбу у него билась венка, пульсируя в такт учащённому дыханию, и понял, что этот идиот пришёл сюда не тренироваться, а именно выместить на ком-то свою злость, и если уж Кинг выбрал его, то пусть получает.​

— Ну раз принцесса настаивает получить по роже... кто я такой, чтобы отказывать голубой крови, — протянул Тим, и усмешка его была холодной, режущей, как лезвие.​

От этих слов Кинг не выдержал и ринулся на Тима, и бой не был длинным, потому что Тим очень быстро победил, разбив нос Кингу одним точным, жёстким ударом, который отправил того на канаты.

Он не простил ему то, что тот тогда пытался добраться до Сони. Даже мысль о том, что кто-то ещё мог прикоснуться к ней, вызывала у него приступ слепой, животной ярости, из-за которой хотелось рвать глотки.​

Кинг ушёл, зажимая нос окровавленной перчаткой и бросая на Тима злобные взгляды, а Тим сел на стул в углу ринга. Стянул перчатки, открутив крышку у бутылки с водой, и отпил, всё так же неотрывно следя за парнишками, что собрались рядом с рингом.

Они не тренировались, а как-то странно переглядывались, переминаясь с ноги на ногу, и он, поймав их взгляды, увидел, как те начали нервничать и прятать взгляд. Будто решали, кто первым осмелится заговорить.​

— Вы что, не тренируетесь, птенцы? Уже всё отработали? — спросил Тим строже, чем хотел, из-за чего парнишки аж подпрыгнули.​

Борзов странно огляделся, ища тренера, но того нигде не было видно, и он нахмурился, думая где этот старый волчара прохлаждается. Оставлять зелёных пацанов без присмотра было всё равно что отпускать щенков на проезжую часть.​

— А вы не расскажите как вы этот удар сделали? Ну, прямой такой... — парнишка перед ним явно был из оборотней-лис, потому что они как раз отличались такой сильной худобой в детстве, и Тим отстранённо подумал, что этот тощий, высокий парень наберёт мощь годам к двадцати, хотя по виду и не скажешь, ведь все остальные становились крупнее намного раньше.​

Остальные парни навострили свои ушки и следили за тем, что скажет Тим. Все как болванчики закивали, когда он спросил, показать ли им, и он спрыгнул с ринга на татами, расставил парней в шахматном порядке.

Сам встал перед ними, сначала показывая прямо, потом боком, следя за тем, чтобы парни отрабатывали удары правильно, и понял, что они его слушают, внимательно, серьёзно, и это было странно и... приятно, что ли.

Раньше он никогда особо с молодняком не контактировал, ведь большую часть своей службы был в ссылке, в тайге, ловил одичалых, а сейчас ему даже нравилось им помогать. Это отвлекало его от очень разрушающих мыслей, которые крутились в голове, как коршуны над падалью.​

Как только отработали, парни были в восторге, и даже некоторые надели перчатки и попробовали отработать эти удары. У парочки получилось, у остальных нет, но они решили спокойно позаниматься, и Тим оставил их, взяв с каждого слово, что они не причинят друг другу сильного вреда. Это была маленькая победа, крошечная, но она грела где-то внутри, хотя он и не подал виду.​

Выходя из спортзала и направляясь в душ, он остановился около приоткрытой двери в комнату отдыха, потому что там раздавался гомон, и, недолго думая, Тим толкнул дверь.

Старшая группа пацанов, которым было от шестнадцати до девятнадцати спорили громко и оживленно. Борзов уловил только обрывки: "пиздец красивая", "я б такой вдул", "не про твою честь! Девчонки такие себе папика побогаче ищут, им такие, как мы, вообще нахер не сдались", "да тебе-то откуда знать, может быть, и посмотрела бы". Назревал конфликт грозящий перейти в серьезную драку.

Тим облокотившись о косяк хмуро оглядел молодняк и громко поинтересовался о чем они спорят. Один из них повернулся и кивнул на плазму.

Тим кинул взгляд на экран и встал как вкопанный. В землю врос. Выхватил пульт у пацана и сделал погромче.​

На экране было интервью, и там сидела его Соня, и теперь он наконец видел лицо этого гондона, которому она ушла.

Виктор Фьёрд.

Вот только Тим узнал его. Этот сукин сын был не Виктором Фьёрдом. В жизни он его уже встречал. И точно знал эту мразь в лицо.

Этот сукин сын был из клана белых медведей. Одним из приближённых к альфе, и осознание этого ударило в голову молотом. Теперь всё становилось на свои места, и картина складывалась не просто мерзкая, а чудовищная.​

На экране Соня улыбалась и сияла счастьем, по крайней мере, так ему показалось, хотя он уловил что-то фальшивое в этой улыбке, что-то натянутое, но она говорила о будущем свадебном путешествии, показывала кольцо ведущей и позволила этому... этому куску дерьма обнять себя за талию и ещё и голову на плечо положила.

Внутри него всё разрывалось, потому что это было невыносимо, видеть её рядом с ним, видеть, как она притворяется счастливой, и не иметь возможности вырвать её оттуда прямо сейчас.​

— Вот это да, Борзов смотрит на бабу, — хмыкнул кто-то из парней, но Тим не слышал, потому что в ушах стоял гул, а в голове крутилась одна-единственная мысль: он должен поговорить с ней.