Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 2. Пробуждение

Сознание возвращалось медленно, тяжело, как сквозь толщу мутного льда.

Первым пробилось ощущение. Холод. Пронизывающий, костный. Как однажды в детстве отец повез меня вместе с семьями его друзей окунаться в прорубь. И сейчас ощущения, что я испытала тогда были очень похожи. Будто меня вытащили из ледяной проруби и не вытерли. Оставили стоять на ветру в одном купальнике на мокрой картонке.

Каждый мускул, каждая кость ныли, стянутые в дрожащий комок. Тело было влажным как и волосы.

И на фоне этого всепоглощающего холода по телу скользили точки жара. Ладони.

Широкие, шершавые, невероятно горячие. Они словно терли меня. Давили и мяли. Были везде.На моих боках, чуть выше талии, и их тепло было одновременно болезненным и блаженным.Растекалось по ребрам, пытаясь растопить лед внутри. Мысль была туманной, липкой, но единственно ясной.

Не отпускай. Ради всего святого, не убирай своих рук.

Он приподнял меня за шею и у меня даже не хватило сил придержать голову. Я еле открыла глаза выцеплять плывущий образ залитый светом словно от огня. Хриплый голос словно из под толщи воды.

— Открой рот.

Приказ. Глухой, не терпящий возражений. Я не успела ослушаться. Горячие пальцы, сжали мои челюсти, заставив разомкнуться зубы. Горькая, вязкая жидкость хлынула на язык и в горло.

Вкус был отвратительным. Горький и кислый до спазма в горле. Дыхание перехватило. Я забилась в немом протесте, пытаясь выплюнуть, закашлялась..

— Тише девочка. Глотай.

Властно. Прямо над ухом.

Хриплый, низкий, будто рокот далекого грома или скрежет камней в глубине земли.

Меня придержали крепче, большой палец нажал на подбородок, заставляя сглотнуть. Жидкость обожгла пищевод, и в животе вспыхнул крошечный, жгучий костерок.

Потом тьма нахлынула снова, но уже иная. Не ледяная и пугающая, а теплая, густая, убаюкивающая. Жаркая. Словно меня укутали в упругое горящее одеяло, что плотно сжало мое дрожащее тело.

***

Следующее пробуждение было легче, но оттого лишь страннее. Я не понимала где я нахожусь и что происходит.

Тело больше не ломило от холода. Наоборот, изнутри накатывали волны дурного, липкого жара. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый, как наждачка. Жажда была настолько сильной что плотный комок мешал в горле.

И была тяжесть. Давящая на меня сверху. Заставляющая меня проводится лицом в подушку так глубоко что та закрывала мне нос и рот.

Словно меня бревном придавило.

С трудом приподняв веки и слегка повернув голову, я увидела смутные очертания комнаты. Бревенчатые стены. Тусклый свет зимнего утра в маленьком окне. И снег. За окном была бесконечная, неподвижная белизна леса. Я в домике? Но где рога над кроватью тогда? Я точно помню они были тут.

Мысли путались, пытаясь собрать пазл.

Побег. Машина. Дерево. Глаза в свете фар…

Я попыталась приподняться на локте, и над самым ухом раздалось низкое, недовольное ворчание.

— Спи еще.

Слишком глубокое, с грудным придыханием, как у большого зверя, потревоженного во сне.

Сердце, только что дремавшее в лихорадочном бреду, рухнуло в бездну паники. Оно забилось так, что захватило дух. Я дернулась всем телом, и мои глаза, лихорадочно выхватившие из комнаты заснеженное окно, подтвердили самое страшное.

В нашем домике окно с другой стороны!

В тот же миг тяжелая рука, горячая, жилистая, невероятно сильная, легла мне на живот и подгребала к себе.

К источнику того животного, всепоглощающего тепла. К твердому, массивному телу, которое казалось огромным.

Адреналин и паника ударила в мозг быстрее здорового смысла.

— Господи, нет! Отпусти! Не трогай меня! — закричала пытаясь выбраться из под принимающего меня тела. Горло обожгло от крика.

Мужчина за спиной выдохнул сдувая моим волосы так, что прядь упала мне на лицом повернулся на бок. Освобождая от своего веса.

Инерция, моя собственная паника и неуклюжесть в попытке отпрянуть и путаница в одеяле сделали свое дело. Я кубарем слетела с высокой кровати, ударившись коленями и локтями о холодные доски пола. Боль, острая и ясная, пронзила туман в голове. Словно мозг о череп ударился.

Над моей головой, с кровати, раздался голос. Спокойный. Насмешливый. Чужой.

— Можно просто Тимофей. Хотя для тебя, — он сделал едва уловимую паузу, — я, конечно, могу и богом побыть.

Я, потирая ушибленный локоть, медленно подняла голову.

На кровати, полулежа, опершись на локоть, смотрел на меня мужчина. Незнакомый. Совсем.

Его взгляд был изучающим и острым

Глаза черные. Как два угля. Не просто темные, а бездонные, словно провалы в ночное небо, где нет ни звезд, ни отражения. Не видно радужки .

Лицо скуластое, загорелое, щетина подчеркивает мужественные черты. Он был огромен. Широкие, бугрящиеся мышцами плечи, мощная шея, грудь — все было покрыто причудливыми, темными татуировками.

Абстрактные узоры, похожие на сплетение корней, крыльев и острых углов, сползали по бокам торса.

— Вы… — мой голос срывался на шепот, — вы кто?

Я поползла назад по полу, пока спиной не уперлась в массивный комод.

Он не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и медленный, будто физический груз, прошелся по моим взъерошенным волосам, лицу, остановился на дрожащих губах, скользнул ниже, к краю футболки.

— Твой личный господь бог, девочка— наконец произнес он, и в углу его рта дрогнула усмешка. — но можно и по простому. Тимофей Борзов.

Я сглотнула пустоту. Имя не сказало ровным счетом ничего. В голове пусто. Ни узнавания, ни капли ассоциаций. Я точно не знала никого с такой фамилией.

— Как я… с вами в одной постели оказалась? Я вас даже не знаю…

Он закатил бездонные глаза и сел на край кровати. Движение было плавным, по-кошачьи грациозным для такой махины. Простынь сползла с его бедер, и я увидела темную, густую дорожку волос, уходящую вниз, под складки ткани…

О, Господи. Он… он голый.

Мысль ударила, как ток. Жар, на сей раз не от болезни, а от стыдливости, опалил мне шею, щеки, уши. Я резко отвернулась, уставившись в трещину на бревенчатой стене, чувствуя, как горит все лицо.

Сверху раздался короткий, бархатный хохот.

— Ты че? Мужика голого не видела? Как целка вся покраснела.

— Вы на мой вопрос не ответили, — выдавила я, стиснув зубы, все еще глядя в стену. Как же унизительно прозвучало это слово. Целка. Я не видела голого мужчину в живую ни разу и желания никогда не возникало. По этому я наверно и была до сих пор девственницей.

Послышался скрип пружин. Он встал.

— Так ты с дороги на своей консервной банке слетела и с деревом поздоровалась. Я ехал мимо. Решил помочь.

Картинки, обрывочные и резкие, как вспышки света, пронеслись в памяти. Побег. Вой двигателя. Олень, замерший в свете фар, с двумя зелеными огоньками вместо глаз.

Неестественный, плавный занос. Удар. И… темное золото в глубине чужих глаз.

— Спасибо, — тихо прошептала я. — Что спасли. Но почему мы с вами в одной кровати и вы.. голый?

Он хмыкнул где-то за моей спиной. Послышался звук застегивающейся молнии.

— Так я грел тебя, что бы ты не заболела еще сильнее. Так, все. Время обед пошли чай попьем.

Надежда, крошечная и глупая, вспыхнула в груди. Я повернулась, все еще сидя на полу, но уже не так сгорбившись. Он стоял, застегивая потертые, но крепкие джинсы.

— А вы… на машине, да? Может, вы мне поможете? Довезете до дома? А то мне к восьми завтра на пары…

Я перевела взгляд на его лицо. Он смотрел на меня, и в его черных глазах вспыхнул холодный, беззвучный смех.

— Это где пары по воскресеньям ведут? Не слышал о таком.

Мир вокруг накренился. Не физически, а внутри, в самой основе понимания. Я похолодела, будто в меня снова влили ту ледяную горькую жидкость.

— Завтра четверг, — сказала я, и это прозвучало как заклинание, как попытка удержать реальность.

Он потянул толстый ремень, и звук кожи о стальную пряжку был громким, как выстрел, в тишине комнаты.

— Нет. Ты в горячке провалялась три дня. Думал, не отойдешь. Но ты выжила, молодец конечно. Только в следующий раз лучше не ездить в машине в одних трусах и майке.

— Это пижама! — сорвалось у меня, и я снова покраснела, уже от досады. И тут до меня дошла небольшая деталь. Я не в пижаме. На мне длинная футболка и черт. На мне были стринги.

И я сидела перед ним на полу, раздвинув ноги. Я ведь отползала от кровати и.. и он все видел! Я резко потянула края футболки вниз, пытаясь прикрыть голые колени и бедра. Стыд был жгучим и унизительным.

— Это не пижама, а порнография, — равнодушно констатировал он, натягивая тяжелый шерстяной свитер. — Но дело твое. В город сейчас не поеду. У меня дела тут. И времени нет с тобой возиться.

— У… у меня сумка была! Может, вы её захватили? Я папе позвоню… Или, может, у вас телефон есть? — Я залепетала, цепляясь за последние соломинки.

— Тут сеть плохо ловит и сумки твоей я не видел, — отрезал он, проходя мимо меня к двери. Его шаги были неслышными для такого большого человека. Он чувствовал пространство, как хищник.

— Но как же я тогда? — Мой голос сорвался и на меня словно навалилась безысходность.

Он в дверях обернулся. И улыбнулся. Это не была улыбка доброго человека. Это была медленная, оценивающая улыбка охотника, который видит, как мечется загнанная дичь.

Его взгляд снова, медленно, с наслаждением, прошелся по моей фигуре, на полу, по голым ногам, по лицу.

Этот взгляд обжег. Не стыдом, а чем-то более древним и пугающим. Он прошел по коже мурашками, заставил сердце взметнуться к горлу.

— Закончу дела и увезу тебя, — сказал он просто, как будто объявлял прогноз погоды. — А пока побудешь тут пару дней. Давай вставай с пола и пошли пить чай.

Он вышел, не хлопнув дверью. Тишина, которую он оставил после себя, была гулкой, живой, будто изба затаила дыхание.

Я осталась сидеть на холодном полу, прижимая к груди колени. Три дня. Меня ищут. Отец и он.

Если они найдут меня здесь, в глухом лесу, в доме у этого… Тимофея… они не станут ничего выяснять. Меня и так не ждет дома ничего хорошего. Отец сам пытался меня подложить под Виктора, а я посмела от него сбежать и мне бы радоваться отсрочке наказания. Но почему-то нет ощущения, что я в безопасности.