Королева северных земель

Глава 16

Сигрид смотрела на разбитую рожу пленённого дана и не верила своим глазам. Но едва увидела его, сразу же признала. Во время пира, после которого Фроди её продал, этот ублюдок сидел рядом со своим вождём Сигурдом Жестоким.

Судя по нехорошему прищуру во взгляде, дан её тоже узнал.

— Строптивая рыжая девка... — пробормотал, булькая кровью. — Ещё не скормили тебя рыбам?

Об одном Сигрид жалела. Что не она разбила ему рожу.

Развернувшись, воительница отправилась на нос драккара, где оба конунга, Торлейв и Хакон решали, как им дальше быть. Рыжебородый ярл и правая рука Рагнара спорили, он и отец слушали, хмурясь.

— Мы должны вернуться, — настаивал Хакон. — Никто не знает, что впереди. Они осквернили священность Хёльма. Даже гнев богов не остановил. На острове нас может поджидать вторая засада.

— Возвращаются только трусы! — горячился Торлейв, поигрывая копьём.

Здоровый, как великан, он возвышался над всеми на полголовы.

— На Хёльме будут и другие конунги! Не посмеют даны напасать, — отмахивался он.

Сигрид огляделась. Да, схватку они выиграли, но какой ценой? Часть снастей и припасов сгорела, палуба подпалена, кусок паруса выгорел, мачта угрожающе скрипела и кренилась, а люди на корабле — кто ранен, кто выкупался в ледяной воде, кто побит, у кого руки после непосильной гребли выше пояса не поднимаются.

Она даже чувствовала стыд, что для неё битва закончилась почти без ранений. Так, пара пустяковых царапин и ожог на запястье, когда она сунулась сбивать с паруса пламя. У Морского Волка из разбитой брови шла кровь, рубаха на спине была разорвана, в прорехе мелькала след не то от стрелы, не то от копья. Хакон стоял, пошатываясь, и держался только на стиснутых зубах. Пожалуй, ещё Торлейв оказался удачлив: обошёлся без ран.

Но вторую засаду, если случится она на Хёльме, они не отобьют.

Но и рыжеволосый ярл был прав. Возвращаются только трусы.

В душе у Сигрид почти шевельнулось сочувствие к конунгу. Морскому Волку предстоял непростой выбор.

— Один любит храбрецов! Только им сопутствует удача Всеотца! — Торлейв сжал плечо Рагнара. — Ты ещё зимой побил данов, когда возвращался в Вестфольд. И нынче их одолел! Ты любимчик Одина, конунг. Верно я говорю, хирд?! — вдруг заорал он, оглядываясь на остальных.

Хирдманы откликнулись мгновенно. Кто-то первым ударил мечом по щиту, и это подхватили другие. Сначала прозвучали отдельные хлопки, а затем сплошной, гулкий грохот, от которого задребезжала палуба под ногами. Воины били оружием по щитам, выкрикивали имя конунга, поднимали копья к небу. Это был древний шум славы, под который на Севере встречали победителей.

Кто-то гремел топором, кто-то рукоятью копья. Гул рос, густел, захлёстывал, и когда шум стал совсем оглушительным, Рагнар резко поднял руку, и грохот постепенно начал стихать.

— Довольно, — сказал он и обвёл палубу твёрдым взглядом. На его лице не было ни тени сомнения, и Сигрид поняла, что конунг сделал выбор.

Назад он не повернёт.

— Мы идём к Хёльму, — произнёс Рагнар негромко, и разгорячённые схваткой, ещё не остывшие хирдманы вновь откликнулись слаженным гулом.

Торлейв довольно хмыкнул и ударил кулаком по раскрытой ладони. Помрачневший Хакон отвернулся. С конунгом на драккаре не спорили.

— Сигрид?

Она так глубоко задумалась, что не заметила, как Рагнар повернулся к ней. Поведя плечами, словно стряхивая морок, воительница шагнула к нему.

— Я узнала одного дана, — она кивнула себе за спину. — С Сигурдом Жестоким он сидел на пиру у моего брата.

Рагнар посмотрел на корму. Пленили они всего лишь троих. Остальные задабривали сейчас на дне бога морей Ньёрда. С Асгером — единственным, кого оставили на идущем к Хёльму драккаре — выходило четверо.

— Идём, потолкуем с ним, — с недобрым прищуром сказал Рагнар и зашагал на корму.

— Глазастая ты девка, — похвалил Торлейв.

Краем глаза Сигрид заметила, что Рагнар перемолвился парой слов с отцом, а затем остановил шагнувшего за ними Хакона.

— Займись драккаром, — велел ему негромко. — Мы должны добраться до Хёльма засветло.

Напрягшиеся челюсти заставили кожу ещё плотнее обтянуть и без того худое, скуластое лицо. Уродливый шрам побелел, и Хакон, молча кивнув, развернулся и пошёл прочь. Наблюдавший за этим Торлейв только закряхтел с досадой.

Когда они подошли к пленным, Рагнар без церемоний пнул сапогом того, на которого указала Сигрид.

— Как твоё имя?

— Гудмунд, — дерзко бросил, глядя конунгу в глаза и всем видом показывая, что ничуть его не боится.

— Стало быть, твой хозяин отправил тебя нарушать священные законы тинга.

— Это ваши законы! — Гудмунд, повозившись в верёвках, сел поудобнее. Его лазоревые глаза непокорно блеснули. — А Сигурд Жестокий мне не хозяин. Я сам выбираю, за каким вождём носить топор.

— И выбрал бесчестного, — усмехнулся Рагнар. — С гнилым нутром.

Не смирившийся с поражением Гудмунд взревел и дёрнулся вперёд под укоряющим взглядом своего соплеменника Асгера.

— Мало доблести разить врагов исподтишка, — продолжал Рагнар. — Сигруд Жестокий слишком слаб и труслив, чтобы встретиться с моими драккарами в честном бою.

Замолчав, он посмотрел на покрасневшего до корней волос Гудмунда. Тот бесился, потому что проиграл, потерял своих друзей, был пленён. А все знали, что тому, кто бесславно окончил жизнь, не попасть в чертоги Одина после смерти. Так что Гудмунда ждал голодный, тёмный, склизкий Хельхейм.

— Даже гордости своих людей не пожалел Сигурд Жестокий, — неумолимо произнёс Рагнар, каждым словом попадая в цель. — Заключил союз, и с кем? С одним из нас, с давним, ненавистным врагом. Ну, каково тебе было, Гудмунд, целовать сапог жалкого червя Фроди?

И если спокойного и холодного, как северное море, Асгера, когда-то у Рагнара не вышло так пробить, то разъярённый Гудмунд, которому бешеная пелена застлала разум, на крючок попался.

— Радуйся, пока можешь! — выплюнул он, захлёбываясь собственным гневом. — Ты даже не знаешь…

Асгер дёрнулся, как от удара, резко повернул голову к Гудмунду.

— Заткнись.

Но тот уже разошёлся, ослеплённый бешенством и унижением.

— Не знаешь, что тебя ждёт, когда Сигурд Жестокий войдёт в твой хлев, в твой загон для свиней, в твой Вестфольд! — выкрикнул Гудмунд. — Когда они…

Он осёкся, но было уже поздно.

Асгер побледнел и заскрипел зубами. Сигрид, стоявшая рядом, резко вскинула голову и заметила злой блеск в глазах Торлейва. А вот Рагнар не изменился в лице, только взгляд заледенел.

— Что? — тихо спросил он.

Голос у конунга был ровным, но в нём звенела такая сталь, что волосы на затылке у нескольких воинов встали дыбом.

Гудмунд сглотнул и вместо ответа свирепо зарычал.

Впрочем, всё, что нужно, он уже сказал.

Рагнар медленно выпрямился и посмотрел на своих людей.

— Этого, — короткий кивок на Гудмунда, — пытать, пока не расскажет всё до конца.

Сам же он резко развернулся и заспешил на нос драккара, где стояли конунг Харальд и Хакон, которые ничего ещё не слышали о замысле данов разорить их дом.

— Ты должен вернуться, — произнёс Рагнар, смотря на друга. — Сигурд Жестокий готовит нападение на Вестфольд.

Сигрид нахмурила пушистые брови. Так чудно, — подумала она. — Отчего же конунг не отправил домой ярла Торлейва, которому доверял?.. На Хакона ведь последние седмицы он едва смотрел.

Как ни противился Рагнар, а вернуться к оставленным драккарам им всё же пришлось. И пусть это сулило большую неудачу, сказанное Хаконом заставило его передумать.

— Мне не поверят, конунг, — услышала Сигрид его негромкий, сдержанный голос. — На слово не поверят, если скажу, что ты велел мне взять три драккара и вернуться в Вестфольд.

Окаменев лицом, Рагнар заскрежетал зубами и не нашёлся с ответом. Не на кого ему было пенять, кроме себя. Коротко кивнув, он велел разворачиваться. И когда драккар подошёл к узкой протоке, у Сигрид трусливо сжалось сердце. Она выругала себя в мыслях, но в весло вцепилась до побелевших пальцев. Глупо было бояться. Глупо и недостойно. Даже если бы их поджидала вторая засада, они бы встретили её, как подобает воинам и храбрецам.

Лицом к лицу! С оружием в руках. Но по хребту у рыжей воительницы всё равно полз противный липкий холодок, как бы она себя ни корила.

Морской Волк вновь сидел на вёслах на скамье перед ней. Ни с ним, ни с конунгом Харальдом не пытались заговаривать после того, как слова Гудмунда облетели драккар. Пленника пытали, но добились немногого. Проговорившись единожды, он всё же не выдал всей задумки Сигурда Жестокого. А может, просто не знал, сколько драккаров тот отправит к Вестфольду да когда.

Узкую протоку на сей раз прошли спокойно. Ещё раз поглядели на то, что осталось от данов, и холодное удовлетворение залило грудь Сигрид. Она смотрела на перевёрнутые лодки, на тела, на припасы, что покачивались, следуя за волнами, и бились о нависавшие скалы, и её губы кривила жёсткая усмешка.

Эйрик Медвежья Лапа встретил их с таких лицом, словно вместо конунга явился сам Один. Никто не ждал возвращения Рагнара, и первым делом все думали о неудаче, которая будет сопровождать его на тинге.

В то, что обсуждал Морской Волк со своими ярлами и отцом, Сигрид не вмешивалась. Это её никак не касалось, и потому она не подходила к ним, тесно сбившимся в круг рядом с мачтой. Сидела на лавке возле носа и любовно натирала тряпочкой меч, с которым не расставалась. С ним и копьём, что раздобыла себе в разгар схватки.

Изредка до неё доносились голоса: разговор конунгом и ярлов выходил жарким. Они спорили о чём-то, а солнц, выглянувшее из-за серых туч, всё ниже и ниже опускалось к горизонту. Вскоре совсем стемнеет, и плыть обратно к Хёльму будет нельзя.

Воительница отчего-то мыслила, что конунг Харальд вернётся в Вестфольд. Но он остался, а с Хаконом отправился Эйрик Медвежья Лапа. Приглядывать за кораблями Морской Волк выбрал кого-то другого.

Уже на закате, когда солнце коснулось воды, и море вспыхнуло тёмным золотом, драккары вновь разошлись: один направился к Хёльму, три других — в Вестфольд. Они добрались до острова, когда закат уже догорел, и едва успели сойти на берег до темноты. Далеко отходить от драккара не стали, развели костры прямо у воды.

Сигрид ожидала… чего-то иного.

Хёльм в её воображении был мрачным, суровым местом, пропитанным древней силой. Но теперь она видела лишь обычный берег. Каменистый, заросший низкими, кривыми соснами. Никакого тумана. Никакого холода, пробирающего до костей. Ни странных теней, ни ощущения чужого взгляда.

И вдруг в груди что-то неприятно кольнуло.

Почему она ничего не чувствует?..

Хёльм не всем открывается. Остров принимает только тех, кого считает достойными. Только тех, кто способен стать ярлом или конунгом, кто несёт в себе силу предков и благословение Одина.

А Сигрид ничего не чувствовала.

Не было ни зова, ни тумана, ни шорохов, от которых поднимаются волоски на загривке. Только пустота. Как будто Хёльм и вовсе не заметил её.

И теперь молчание острова больше не казалось ей хоть сколь-нибудь приятным.

Настолько тяжёлым и суетным выдался день, что только к вечеру вспомнили о ранах, полученных в схватке с данами.

Погруженная в невесёлые думы, Сигрид сидела на заплечном мешке, скрестив ноги, жевала сухую лепёшку и наблюдала, как воины хвастались, кому крепче досталось днём. Но привычные разговоры угасали, толком и не начавшись, и даже о выигранном сражении говорили без особой охоты. Думали все о другом.

Сигрид старалась гнать от себя мысли, в которых прорезалось сочувствие. Ей не должно быть дела до Вестфольда, который был домом для Морского Волка, но не для неё. Они условились, что она поможет обличить Фроди, чтобы самой занять место брата и возглавить хирд. А Рагнар отпустил Кнуда, чтобы тот спас её семью.

За Медвежонка Сигрид не тревожилась. Знала, что вовремя учует нависшую над Вестфольдом опасность, и повернёт, если будет нужда. С ним её мать и сёстры будут под защитой.

Но не думать о Вестфольде у Сигрид не выходило. И потому она искоса подсматривала за Рагнаром, который сидел и выхолощенным, стылым взором глядел на костер. По его лицу бродили отсветы пламени, огонь отражался в застывших, потемневших глазах. В вырезе рубахи виднелась свежая повязка, но едва ли Морской Волк помнил нынче о своих ранах.

— С тингом управимся быстро, — сказал он вроде бы ни к кому не обращаясь, но хирдманы, сидевшие вокруг костра, вскинули головы, вслушиваясь. — Я обвиню Фроди и потребую хольмганга, и убью его.

Сигирд дёрнулась, словно её ударили. Брата должна убить она! Неверящим, слегка ошалевшим взглядом она впилась в Рагнара, но тот, как нарочно, на неё не смотрел. Упрёки жгли кончик языка, вот-вот грозясь сорваться. Она и сама не знала, как выдюжила и смолчала, подавившись собственным гневом.

Грудь заполнила едкая обида. Она ведь говорила Морскому Волку. Что должна убить брата и занять его место, только так хирд признаёт её. И Рагнар кивал, слушал и кивал, посулил дать драккар и людей...

Сигрид стиснула кулаки. Его слова ударили по ней. Они словно вторили мыслям, что терзали её, стоило оказаться на острове. Что она не достойна, что Хёльм никак не откликнулся на неё, и ей не суждено стать конунгом, ни суждено добиться славы.

Рагнар убьёт её брата, потому что считает, что именно он вправе это сделать. Он, а не Сигрид.

Ей пришлось опустить голову, чтобы никто не увидел, как дрогнули её ресницы.

Хирдманы потихоньку начинали устраиваться на ночлег. Воительница дождалась, пока мужчины лягут, пока выставят дозорных, пока почти никого не останется подле костра. Но сама не уходила. Сигрид ждала и сжимала кулаки.

Наконец, с поваленного брёвна поднялся и Морской Волк. Она рванула следом. Верно, кто-то заметил, но ей было плевать.

Сигрид шла быстро, почти бегом. Рагнар остановился лишь тогда, когда шаги за спиной стали совсем явными. Обернулся медленно, зная, кто идёт за ним.

Огонь костра остался позади, и теперь их лица освещала только слабая лунная полоска.

— Что тебе нужно? — спросил конунг.

Сигрид остановилась перед ним, тяжело дыша от злости.

— Фроди должна убить я, — произнесла с трудом. — Я говорила тебе, и ты соглашался. Обещал мне драккар и людей, чтобы я расправилась с братом.

Лицо Рагнара потемнело. Он сощурил глаза, свёл на переносице брови.

— Всё изменилось, Сигрид, — жёстко обронил. — Теперь Фроди — мой. Я сам убью его. Он посмел сунуться в мой дом, в мои земли! — прогремел конунг, и воительницу окатило волной его ярости.

Рагнар шагнул к ней, и лунный свет, холодный и бледный, лёг на его лицо. В этот миг оно стало жёстче камня. Он глядел на Сигрид так, словно она бросила ему вызов.

— Он предал меня и продал, сделал твоей рабыней! — с не меньшей яростью выплюнула воительница и тряхнула головой, отчего неубранные в косу волосы рассыпались по плечам огненной вспышкой. — Это моя честь, Рагнар! Я должна сразиться с ним, иначе никто не признаёт меня. Ни один хирд не пойдёт за мной!

Рагнар фыркнул, как разъярённый волк. Сигрид шагнула ближе, вскинула голову.

— Ты обещал, а теперь забираешь назад свои слова? Такова цена твоему слову?!

Глаза конунга сверкнули так, и на миг Сигрид содрогнулась внутри, когда подумала, что Морской Волк её ударит.

Но этого не случилось.

— Я обещал, — прорычал он, — пока думал, что Фроди — ублюдок, жалкая шавка, решившая меня укусить. Но он пришёл ко мне в дом. Ко мне, Сигрид! Он бросил вызов. Так что теперь будет хольмганг. И биться с ним буду я.

— Нет! — выплюнула воительница. — Это моё право!

— Ты не одолеешь его! — Рагнар навис над ней. — Ты хочешь сразиться с братом, когда ещё еле держишь меч после медведя? Когда твои раны не затянулись? Ты хочешь умереть на острове, чтобы он над тобой посмеялся?

— Твои раны тоже не затянулись, конунг, — процедила Сигрид. — Я вижу, потому что знаю, как тот медведь приложил о дерево тебя.

Рагнар вытянул руку, перехватил её подбородок и заставил посмотреть в глаза. Слова вырывались из горла рычанием.

— Фроди — мой. И если ты вмешаешься в хольмганг, то пожалеешь.

Сигрид вскинула руку, с силой оттолкнула его ладонь.

— Попробуй, конунг, — прошипела она. — Попробуй тронуть меня — и увидишь, насколько я не девка, которую можно держать в клетке.

Они смотрели друг на друга, как два зверя. Меж ними стояло всё: кровь, месть, долг, гордость. И шаг назад не сделал никто.