Королева северных земель

Глава 19

Значит, здоровяка, который обнял Сигрид на берегу и поцеловал в губы, схватили.

Рагнар присмотрелся к воину, что держал факел. Рядом с ним валялись кувшины, пахло маслом и смолой. Пожалуй, тот не шутил. Если загорится хижина, сбить огонь они не успеют. Равно как и вытащить из неё мать и сестёр Сигрид...

Воительница, и без того бледная, посерела лицом. От щёк отлила вся кровь, закушенная губа посинела. Широко распахнутыми глазами она смотрела то на хижину, то на факел, и язычки пламени отражались в её застывшем, выхолощенном взгляде.

Конунг сделал несколько шагов вперёд, держа меч остриём вниз, показывая, что пока не собирается нападать.

— Всё уже кончено, — сказал Рагнар. — Вы проиграли. Если бросишь факел, то доживёшь до утра.

Воин у двери дёрнулся, и огонь осветил его лицо, сделав черты резкими, почти звериными.

— Ваш лживый конунг бросил вас, — Рагнар продолжил говорить.

Фроди в поселении не было. Впрочем, не сильно он и надеялся на подобный исход. Ударил по дому врагу он совсем по иной причине.

— Опусти факел, Кетиль, — не выдержав, вмешалась Сигрид.

Всё это время она, прихрамывая, шла за конунгом и сейчас остановилась у него за спиной.

Напрасно она это сделала, потому что Кетиль полоснул по ней яростным взглядом и вызверился.

— Закрой свой грязный рот, предательница!

Сигрид дёрнулась, как от пощёчины, не стерпев оскорбления.

Битва вокруг затихла, люди прислушивались к их разговору. Даже в отдалении смолк железный лязг мечей.

— Предатель только один, и это — Фроди! — выплюнула Сигрид.

— Он сын своего отца, а ты грязноротая девка!

Рагнар скосил взгляд и заметил, как Торлейв Рыжебородый по широкому полукругу подходил к хижине, держась за спиной у воина с факелом. Дождавшись, пока ярл заметит его, конунг слегка дёрнул подбородком, показывая, чтобы тот отошёл ещё немного в тень. Но мало кто внимания обратил бы на него сейчас.

Взгляды всех были прикованы к взъерошенной Сигрид. Едва ли кто-то ожидал, что она вернётся домой после того, как брат изгнал её и сделал чужой рабыней.

— Грязноротая девка! — повторил тем временем Кетиль, словно пробуя оскорбление на вкус, и нарочно шагнул ближе к двери. — Ты выбрала чужого конунга и привела его в наш дом!

— Это ты выбрал Фроди, — сказала Сигрид хрипло. — Выбрал серебро вместо чести! Он продал вас всех...

Кетиль коротко рассмеялся, но смех вышел рваным, надломленным.

— А ты-то что знаешь о чести? — огрызнулся он. — Рабыня...

Оскорбление повисло в воздухе, ударив сильнее любого клинка. Сигрид дёрнулась, глаза её налились злостью.

Рагнар сдвинулся в сторону, чтобы стать на линии между Кетилем и воительницей.

— Довольно! Брось факел, и я тебя пощажу.

Позади хижины тихо, почти неслышно хрустнула ветка под сапогом.

Но Кетиль уловил.

Его пальцы судорожно сжали древко факела. Он понял: если обернётся — умрёт. Если промедлит — умрёт. И потому сделал единственное, что ещё оставалось.

Бросил факел. Огонь ударился о землю у самого порога, и пламя мгновенно поползло по доскам, добралось до крыши, захрустело сухим навесом...

— Туши! — заорали сразу с нескольких сторон.

Мужчины ринулись вперёд, сбивая огонь плащами, ногами, чем придётся. Густой дым резал глаза и застилал всё вокруг. В этой суматохе Кетиль, наконец, обернулся и увидел Торлейва Рыжебородого в шаге от себя.

Он не успел ни крикнуть, ни ударить. Ярл врезался в него всем телом, сбил с ног, приставил к горлу кинжал.

— Живым! — выкрикнул Рагнар, спеша к хижине. — Он нужен мне живым.

Но не успел, потому как уже через миг Кетиль захрипел и забился на земле, а из раны хлынула кровь.

— Торлейв! — рявкнул конунг.

В два прыжка он добрался до них, чтобы услышать, как Кетиль, цепляясь слабыми ладонями за рыжеволосго ярла, сдавленно прохрипел.

— Ты... т-т-ты... ты...

Рука его обмякла, пальцы соскользнули с запястья Торлейва, и ярл отшатнулся, выругавшись сквозь зубы. Рагнар бросил на него короткий, тяжёлый взгляд, но времени на разговоры не было. Пламя уже лизало край крыши, дым валил из-под навеса густыми клубами, и изнутри хижины доносился приглушённый, надсадный кашель.

Мимо конунга и ярла пронеслась Сигирд, готовая вышибить дверь собой. Рагнар едва успел поймать её и грубо, двумя руками притянул к себе, не позволив войти в огонь.

Она дёрнулась, начала извиваться, но ещё никто не вырывался из хватки конунга, если он этого не хотел.

Кто-то из хирдман уже подбежал к хижине с топором, ударил раз, другой — доски затрещали, но не поддались сразу. Дым валил плотной чёрной завесой, заставлял слёзы выступать на глазах.

Третий удар всё же проломил дверь, и изнутри вырвался жар, а вместе с ним крики и кашель. Воины забегали внутрь, по одной выводили рыжеволосых женщин. Последним, к неудовольствию Рагнара, из хижины, опираясь на плечи двух таких же избитых мужчин, вышел Кнуд. На лице у него не осталось живого места. Глаза заплыли, стали похожи на две щели.

Конунг отступил, отпустив, наконец, Сигрид, и к ней бросились ошарашенные, растрёпанные мать и сестры. То ли от ран, то ли от облегчения воительница не устояла на ногах, и, обнявшись, они так и опустились на землю все вместе. Словно не существовало в мире силы, способной их в тот миг разделить.

Со смертью Кетиля и освобождением женщин закончилась и схватка. Всё же Фроди увёл почти всех мужчин, оставив немногих охранять поселение. И те, кто был поумнее, сдались, когда Рагнар пообещал милость. Или же погибли в бою.

Но радости не было.

Когда начало светать, и над землёй показалось тусклое солнце, поселение будто вымерло. Люди выходили наружу осторожно, по одному, оглядываясь с опаской. Они смотрели на тела павших, на связанных воинов, на чужой хирд и только потом на Сигрид.

И благодарности в этих взглядах также не было.

Кто-то поспешно отворачивался. Кто-то тяжело, с немым укором смотрел исподлобья. Несколько женщин перешёптывались, не понижая голосов, и слова «рабыня» и «чужая» Сигрид уловила без труда.

Она слышала, но не отвечала. Она вдруг поняла, что все те слова, которые она прокручивала в голове, все объяснения и оправдания рассыпались, не дожив до рассвета. Для людей она была не дочерью конунга Ульва и не его подлинной преемницей, а изгнанной рабыней, принёсшей в бывший дом железо и кровь.

Даже мать Сигрид молчала. Стояла рядом, робко поглядывала на ночь, глотала слёзы и молчала. Сёстры жались к матери, и только самая младшая цеплялась за воительницу.

Оставив родных, Сигрид дохромала до Кнуда. Удар по колену отзывался болью при каждом шаге, она не могла толком ни наступать на ногу, ни сгибать, и чувствовала, как по всему телу расползались синяки. Те двое, что загнали её в угол, крепко избили воительницу.

Если бы не подоспевший Рагнар...

Кнуда усадили у стены Длинного дома. Над ним уже склонилось двое из его же отряда. Один придерживал голову, другой распарывал на нём куртку и рубаху, которая и так уже свисала клоками.

Лицо Кнуда было разбито почти до неузнаваемости. Под каждым глазом наливались синяки, губы распухли, а щёку пересекала рваная царапина.

Сигрид подошла, стараясь не показывать хромоту, и остановилась рядом. Те двое, что ему помогали, стремительно обернулись к ней и стиснули в крепких объятиях. Воительница охнула и прижала ладонь к боку и почувствовала на пальцах кровь.

— Как мы рады тебя видеть!

Она с тревогой пересчитала мужчин, которые старались держаться поближе к Кнуду. Не считая него, шестеро. А остальные?..

— Мы подвели тебя, — вздохнул самый юный из них, когда Сигрид спросила. — Почти ушли с госпожой Хельгой и твоими сёстрами, но нас догнали уже в море...

— Псы Фроди будто загодя знали, — Кнуд заговорил впервые за всё время и поднял голову, чтобы посмотреть на воительницу. — Подстерегли нас. Словно им передали весточку.

— Даже так?.. — Сигрид удивлённо вскинула брови.

— Может, он и передал, — скривился Кнуд и сплюнул на землю кровь.

Пока воительница разворачивалась и искала взглядом, на кого показывал Медвежонок, тот продолжил говорить.

— Ловко придумано. Нас бы убили, твоих мать и сестру не пожалели бы. Ты бы осталась одна. Без защиты, без крепкого плеча. Вот и делала бы всё, что он скажет...

Её прошиб ледяной пот, когда Сигрид перехватила полный ненависти взгляд Кнуда, которым тот испепелял Рагнара. И даже подумать не успела, когда резко наклонилась к Медвежонку, наплевав на боль в колене, и яростно прошипела ему прямо в лицо.

— Не смей! Никогда больше не смей возводить на него напраслину!

Кнуд бы отшатнулся, да только и так подпирал затылком стену. На воительницу он поднял ошарашенный взгляд.

— Да ты чего? — спросил как-то растерянно, почти с детской обидой. — Он же пленил тебя, согласился взять рабыней, унизил...

Бледные скулы Сигрид вспыхнули румянцем. Она посмотрела на Кнуда и медленно покачала головой.

— Он меня не унижал, — сказала глухо и распрямилась и, не глядя на Медвежонка, отошла в сторону.

Сил скрывать хромоту больше не было, так что Сигрид шла медленно, едва ли не волоча за собой ногу. Добрела до двери и вошла в Длинный дом, рухнула на ближайшую лавку, прислонилась затылком к стене и закрыла глаза.

Но миг блаженства длился недолго. Услышав чужие шаги, встрепенулась и привычно накрыла ладонью меча. Пусть и вернулась... домой, а всё равно ждала нападения в любой момент.

Дверной проём перекрыла высокая, мощная фигура. Конунг Рагнар посмотрел на неё и сказал.

— Надо поговорить.

Сигрид молча подвинулась на лавке. Её взгляд упал на длинный стол, на котором ещё сохранились следы вечерней трапезы. За этим же она сидела много седмиц назад, когда Фроди попытался сперва сосватать её вождю данов, а затем с позором изгнал и лишил всего.

Чести, имени. Даже меча.

Теперь Сигрид себе всё вернула. Они захватили поселение, она держала в руке меч, она перестала быть рабыней.

Тогда почему же она ничего не чувствовала, кроме глухой усталости и липкого, ползучего холода, который подбирался к сердцу?.. А ещё были взгляды соплеменников...

Воительница резко мотнула головой, поморщилась и посмотрела на конунга, который опустился на лавку рядом. В одной руке он тоже держал меч, другой принялся распутывать завязки обшитой металлическими пластинами куртки, затем снял её и скинул прямо на земляной пол.

— Как вышло, что Кнуд не забрал твоих мать и сестру?

Сигрид пожала плечами и с досадой вспомнила, как вызверилась на Медвежонка. Выходит, защищала Рагнара...

— Он сказал, что их подстерегли. Словно загодя знали, где и как они будут уходить.

Конунг фыркнул.

— И кто же это сделал? Ворон Одина? Во сне ему нашептал?

Напоминание заставило воительницу поёжиться. Она действительно вспомнила свои сны и как уже готовилась умереть сегодня, и слышала над головой клёкот.

— Кнуд оплошал где-то и сам навёл на себя погоню, — решительно отрезал Рагнар. — Коли рожа крива, неча на других пенять.

Сигрид вскинула удивлённый взгляд, и конунг пояснил с ухмылкой.

— Так дед по матери всегда говорил. Из Альдейгьюборге (Старая Ладога).

Они немного помолчали, когда Рагнар вновь произнёс.

— Неплохо бы узнать, куда уплыл Фроди. Мне сказали, его в поселении не видели уже долго. Как из Вестфольда вернулся, так почти сразу и ушёл, и больше не бывал здесь.

— К данам? — предположила Сигрид. — К кому-то из твоих врагов? Или сразу в Вестфольд?

— Глупо стягивать все драккары в одно место, — возразил Рагнар, хмурясь. — Его не было на тинге, его нет здесь... Так и узнаём однажды, что Сигурд Жестокий придушил его, когда Фроди исполнил, что было нужно.

Сигрид отчего-то покоробило. С братом она хотела расправиться сама.

— У тебя кровь, — вдруг сказал конунг и кивком указал на её бок.

Ткань куртки давно уже вымокла насквозь. Она отрезала кусок рубахи, скомкала и зажала рану, чтобы не мешала пока, но нехитрой повязки не хватило, чтобы унять кровь.

— Да... — нехотя пробормотала Сигрид, смутившись.

Вспомнила, что Рагнар её спас. Вновь. Сперва от медведя, теперь заслонил собой во время сражения... На бледных скулах заалел слабый румянец.

— Пусть мать тебя перевяжет, — конунг поднялся и подхватил с земляного пола куртку. — Как её имя?

— Хельга, — ответила Сигрид, не особо задумавшись. — Хельга Олавдоттир.

Она встрепенулась, когда вскоре её мать робко переступила порог Длинного дома. А следом за ней, осмелев, вошли рабыни, чтобы убрать со столов остатки поздней трапезы.

— Ты ранена? — голос у матери дрожал, когда она говорила с дочерью. — Мне сказали...

— Да, — неловко отозвалась та и указала на бок. — Здесь.

Хельга молча кивнула и пригладила такие же рыжие, как у дочери, волосы, но уже слегка побитые сединой. Замешкавшись у двери, она долго стояла, словно решалась подступиться, потом велела рабыням принести чистой воды и каких-нибудь тряпок.

Сигрид, сидя на лавке, угрюмо, исподлобья наблюдала за матерью. Когда всё было подготовлено, воительница скинула набрякшую, отяжелевшую куртку и задрала рубаху. Увидев след от удара, её мать нахмурилась. Затем проследила взглядом за шрамами, что тянулись через грудь наверх к шее, и покачала головой.

— Зачем ты вернулась, дочка? — спросила, выжимая лишнюю воду.

Сигрид, пусть и ожидавшая этого вопроса, вздрогнула.

— Ещё и Медвежонка подговорила... — мать поджала губы. — Фроди стал конунгом волей Богов и твоего отца. Ты не должна была противиться ему.

— Хватит... — глухо уронила воительница.

— Что теперь с нами будет? Ты разорила свой дом, — но Хельга Олавдоттир не замолкала. — Нас покарают Боги за твою дерзость. Как мы здесь останемся, как смотреть людям в глаза...

Вспылив, Сигрид выхватила у неё из рук тряпку и, не рассчитав силу, прижала к боку. Взвыв от боли, хрипло велела матери.

— Уходи. Сама управлюсь.

Хельга встала, отряхнула руки и холодным взглядом окинула дочь.

— Лучше тебе повиниться, пока не поздно. Тебя не примут, Сигрид. Девке не стать конунгом.

— Уходи! — она повернулась к матери спиной, сгорбив плечи, и с шипением приложила к боку уже сухую тряпицу.

Она услышала осуждающий вздох, а затем, наконец, стало тихо. Сердитая Сигрид зажала зубами один конец повязки, другим начал обматывать себя, стараясь затягивать потуже.

Но слова матери по-прежнему звучали в ушах, не желая исчезать.

«Отцу-то она так не перечила. Ни отцу, ни Фроди. Никогда перед ними за меня не вступалась», — мрачно размышляла воительница, завязывая узел.

Рабыни, словно чувствовали её злость, поглядывали издалека и не решались подойти, чтобы убрать ближайший к ней стол. Закончив с повязкой, Сигрид сгребла мокрые тряпицы с пятнами крови и выкинула их в очаг. Ткань вспыхнула, и под крышу взлетел тяжёлый, едкий дым.

Дохромав до дверного проёма, она застыла и огляделась. В поселении стало будто поспокойнее. Раненых оттащили к домам или под навесы, тех, кто сдался, связали и собрали в одном месте. Хижину потушили, и теперь она чернела посреди серого утра.

— Сигрид! — её окликнул кто-то из связанных.

Она подошла ближе и узнала Торваля, который много зим носил копьё за её отцом. Он уже был не молод: на висках густо серебрилась седина, лицо пересекали глубокие морщины, оставленные солнцем, ветром и морем. Но даже сидя на земле со связанными руками, Торваль выглядел крепким. Фроди он поддержал неохотно, Сигрид это помнила. Не кричал громче других, но и не ушёл.

— Это и впрямь ты, — прищурившись, выдохнул он, когда воительница подошла.

Вокруг него также на земле сидели многие, кто носил копьё за её отцом. Наверное, Фроди всё же ожидал удара в спину и потому увёл всех, кто был верен ему. А тех, в ком сомневался, оставил.

Он поступил... умно.

Сигрид скривилась. Признавать хоть что-то стоящее за братом было противно.

— А кого ты ожидал увидеть? — спросила она, пошире расставив ноги, и боль в колено прострелила её до макушки, заставив покрыться липкой испариной.

Но давать слабину было нельзя.

— Я дочь конунга, — напомнила Сигрид.

— У Фроди нет девок, — донёсся смешок из толпы.

Лица других заслонили весельчака, и она не поняла, кто это выкрикнул. Но прищурилась и процедила сквозь зубы.

— Следи за языком, коли хочешь его сохранить.

— Сигрид... — вновь заговорил Торваль. — Фроди выбрал твой отец. И Боги с ним согласились. Ты навлечёшь на наши головы немилость Одина.

— Один любит дерзких. А отец выбрал не того. Куда завёл вас Фроди? Под сапог к данам? А потом и вовсе бросил здесь и уплыл. Оставил без добычи. Ваше серебро достанется наёмникам!

Чем больше она говорила, тем сильнее распалялась. Старая обида, занозой засевшая в груди, рвалась наружу, обжигала горло, так сильно Сигрид хотелось выплеснуть свою злость. Её слушали, кто-то даже кивал, но большинство мужчин смотрели мрачно. Осуждающе.

Совсем как её мать.

— Ты не конунг, Сигрид, — сказал Торваль, и согласные кивки прошли по толпе слаженной волной.

Она шумно втянула носом воздух, удерживая себя от ругани.

— Ошибаешься, старик, — процедила тихо. — Отныне я — ваш конунг. А кто не согласен... — и выразительно провела ребром ладони по шее.

А затем, как могла поспешно, ушла, оставив их возмущаться за спиной. Злоба по-прежнему клокотала в горле, обида душила изнутри. Она чувствовала, как к щекам прилил жар, больше всего Сигрид хотелось вернуться и кого-нибудь ударить.

Сбывались все её худшие страхи, все опасения…

— Никогда не угрожай, Сигрид, коли не готова дойти до конца.

Голос Рагнара обрушился на неё ушатом ледяной воды. Она повернулась к нему, колючая и взъерошенная, уже готовая бросить в ответ что-то едкое, злое... Но замолчала на полуслове и с громким стуком закрыла рот. Конунг смотрел на неё без насмешки, устало и хмуро. Глубокая складка прорезала его переносицу, светлые брови были сурово сведены.

— Я не... — выдохнула она неожиданно для самой себя и замолчала.

Что она хотела сказать?

Что не знает, как с ними говорить? Как убедить? Не знает, почему они настроены против неё? Не знает, что теперь делать?

Но Рагнар, вот уже диво, её понял. Кивнул и стыло усмехнулся.

— А ты мыслила, конунгом быть — одна великая радость?..

И Сигрид не нашлась с ответом.