Котенок

Глава десятая

— Твою же… — не сдерживается старичок, обнаруженный за дверью в самом конце Звёздной Дороги. — Они же не…

— Обеих сразу пускай, да лекарей зови, — приказывает ему Кикимора.

Мою коляску вталкивают в какое-то тёмное помещение, затем дверь с лязгом захлопывается. Всё вокруг освещает какой-то синий свет, но я почти ничего не вижу, как будто прожектор бьёт в глаза. А где тётя Смерть? Где всё, что я ожидала?

Тут внезапно больничная рубашка исчезает, как и коляска. Я шлёпаюсь на попу, больно ударившись, и понимаю, что сейчас буду просто плакать, потому что такого точно не ждала. Откуда-то сверху что-то падает, но я не обращаю на это внимания, как и на свою наготу, а вот Маша просто ложится на пол.

— Я читала, — говорит она совсем без эмоций. — Сейчас пустят газ, и мы умрём.

— Значит, мы умрём только сейчас? — я понимаю, что можно не сдерживаться, поэтому обнимаю сестрёнку и отпускаю себя.

Мы лежим на полу, а я горько плачу, не думая уже о том, что делаю себе плохо, но смерть всё не приходит. Уже и голова кружится, но я всё ещё живу. Может быть, у них что-то испортилось, или же просто ждут, пока я наплачусь, даря нам последние минуты жизни? Хотя нет, взрослые звери, они, наверное, просто наслаждаются нашим страхом. Мы абсолютно голые, но это совсем неважно, просто совершенно.

Я думаю о том, что, наверное, достаточно уже за смерть папы наказана. Сейчас мы умрём и потом появимся снова. Только вопрос в том, как мы найдём друг друга? В этот самый миг открывается дверь напротив нас. Меня это сильно удивляет, но раз так, то, наверное, мы ещё поживем?

— Маша, посмотри! — показываю я на дверь. — Может, они решили, что мы уже умерли?

— Может быть, — соглашается Машенька. — Только мы всё равно не дойдём.

— Значит, доползём! — твёрдо произношу я. — Цепляйся за меня!

— Тебе же тяжело будет! — пытается отказаться сестрёнка, но я не слушаю, помогая ей уцепиться, а потом ползу.

Я медленно, тяжело ползу навстречу свету. Руки болят так, что хочется плакать без остановки, но я всё равно не останавливаюсь. Это просто надо, а я очень хорошо знаю, что такое «надо». Вот и ползу, не обращая внимания на сильную боль. Ещё пол скребёт по животу, как наждак, но мне это совсем неважно. Я смогу, я доползу!

Доползти я не успеваю — чья-то фигура закрывает проход, даря мне понимание, что я опоздала, отчего становится так обидно, просто до слёз. Но в тот момент, когда я готова уже заплакать, некая сила вытягивает меня и сестрёнку на свет. Просто поднимает и по воздуху выносит туда, где стоят двое каких-то взрослых, наверное, ожидающих нас, чтобы убить. Я обнимаю Машу изо всех сил, готовая встретить свою смерть.

— Мать моя… — ошарашенно произносит женский голос. — Серёжа, что это за кошмар? Что это⁈

— Как из концлагеря, — откликается мужской голос. Наверное, это и есть Серёжа. — Варя, транспортируем вместе, читал я…

— Слившиеся души, любимый, — сообщает ему голос… видимо, Вари. — Только вместе, и никак иначе. Господи…

— Потому и голые, — очень грустно говорит он. — Давай, осторожненько, и накрой их чем-нибудь.

Под нами появляется что-то мягкое, кроме того, меня укрывают сверху, а я уже совсем ничего не понимаю. Они что, не будут нас убивать? А зачем мы им тогда нужны? Я вцепляюсь в Машку, а она в меня, так мы и движемся в чём-то непонятном, пока нас не вносят внутрь… ну, наверное, это санитарная машина. Чем же ещё это может быть?

— В организме разнообразные яды, Серёжа, — сообщает голос Вари. — Причем некоторые симулируют чуть ли не лейкоз.

— А у второй и того веселее, — вздыхает названный Сергеем. — Даже проклятье есть… Что в этих переходных мирах происходит, одному Кощею известно! Надо будет Милалике рассказать, только лагеря таким душам не хватало.

Я совсем не понимаю, о чём они говорят, но вдруг откуда-то сверху доносится громкий рёв, а я чувствую, что мы едем. Наверное, у них тут такие сирены, откуда же мне знать? Но страшно становится, конечно, отчего я открывать глаза не спешу. Чья-то рука гладит меня, заставляя всхлипывать, а тело готово тянуться за такой доброй рукой. Тянуться, чтобы ещё раз это почувствовать — ласку.

— А вы нас когда убьёте? — спрашиваю я. — До опытов или после?

— Точно лагерь, — убеждённо говорит Сергей. — Вы у своих, больше не будет ни лагеря, ни опытов, ни голода, ни боли. Не будет.

— Значит, мы умрём, — понимаю я. — А когда?

— Не поверят они, любимый, — вздыхает названная Варей. — Им мама нужна, тепло, покушать опять же… Но сначала вылечим.

О чём они говорят, я не слушаю уже, потому что мне всё равно. Ни в какой театр я больше не поверю, потому что взрослые — звери, фашисты, как их назвала Маша. Они нас убить хотят, а быстро или медленно — это совсем другой вопрос, результат же не меняется. Так что нечего и надеяться. Сейчас опять будут опыты, вернётся боль, мы опять с Машей будем умирать, но никак не умрём. Выбора у нас нет, и ничего сделать нельзя.

Наш транспорт останавливается как-то очень быстро. Я думаю о том, что сейчас будет, но слышу поражённый вздох Маши и открываю глаза. неподалёку стоит красивый дворец, на улице явно лето — множество деревьев в зелени указывают на это, мы летим по воздуху в очень красивое здание, совсем не похожее на хоспис. Неужели в таком сказочном доме убивают? Не хочется в это верить совсем…

— Здрасте, тётя Варя, — слышу я и вдруг вижу девчонку. У неё на голове кошачьи уши! Не ободок, а настоящие, прямо невероятные. И вот от этого зрелища я теряю мысль, замирая.

— Здравствуй, Талита, — произносит голос Вари. Какой-то очень ласковый голос.

Они начинают общаться, а потом эта Талита спрашивает о нас, но отвечает Сергей. Он рассказывает, что мы с Машей ни во что не верим, но пока больные, на что девочка говорит, что у неё есть идея, и куда-то убегает. А я просто давлю в себе зависть. Я бы многое отдала за то, чтобы со мной кто-то так ласково разговаривал. Не желая втереться в доверие, а по-настоящему, но это невозможно. Этого никогда не будет, поэтому я опять плачу.

Мой плач подхватывает и Машка, а взрослые синхронно вздыхают, пока нас вносит непонятно что внутрь этого красивого здания. Я не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь в кровати, рядом с Машенькой. Её бы покормить, хоть бы корочку хлеба, но мой хлеб исчез вместе с коляской, и кушать нам нечего. Что мне делать? Ну что?

Я оглядываю место, где мы лежим с Машенькой. Всё вокруг в светло-зелёных тонах, отчего пугаться совсем не хочется. Только привычной аппаратуры совсем нет, и это удивляет. Три стула, стол… и всё! Не сразу заметив, что сестрёнка порозовела, я радуюсь этому факту, но голод всё равно мучает сильно. Что с этим делать, я не знаю, пожаловавшись Машеньке.

— Видишь, хлеб наш вместе с коляской исчез, — тяжело вздыхаю я. — Нечего мне тебе дать… А эти покормят ли, кто знает…

— Ох, дети, — слышу я чей-то скрипучий голос, но никого не вижу. — Сейчас дам вам бульону прозрачного, да хлебушка свежего.

— Ой, кто это? — тоненько спрашивает Машка, прижавшись ко мне.

— Тихон меня кличут, — сообщает нам тот же голос. — Домовые мы. Закончились ваши мучения, хоть и не верите вы…

Домовой меня ставит в тупик, потому что они же духи, их не заставишь, значит, травить вряд ли будет. Тут даже нельзя спросить, какой ему интерес, потому что понятно же. Ну мне понятно, после всех сказок, которые я читала. Тут спинка кровати приподнимается, чтобы сесть можно было, а перед нами прямо в воздухе появляется поднос, на котором стоят кружки, видимо с бульоном, и хлеб лежит. Я его сразу же хватаю и кладу под подушку, а кружку беру в руку, чтобы Машу напоить.

— Вот, значит, как, — слышу я чей-то голос, но не отвлекаюсь, потому что сестрёнка голодная же.

— Смотри, Евлампий, — откликается домовой Тихон. — Она сотворённая, но согрела девицу, и та с ней душой поделилась. Теперь едины они, да и дар один на двоих.

— Значит, обеих сразу лечить надобно, — сообщает названный Евлампием. — Сейчас скорачей позову, да и вылечим малышек.

Меня не волнует их разговор, потому что Маше трудно пить, приходится делать паузы, чтобы она могла продышаться и отдохнуть. Я слышу, как в палату нашу кто-то входит, но даже не смотрю, только сжимаюсь немного от страха, снова услышав только вздох. Евлампий тем временем спрашивает кого-то, почему мы голые. Ему отвечает Сергей, я узнаю его голос.

— Они только что из лагеря, Евлампий, у них и одежды-то, почитай, не было, — объясняет он. — Откуда им знать, как одёжку-то натягивать. А Комната их не одела, потому что на полу лежали, смерти лютой ожидаючи.

— Вон оно что, — тянет Евлампий. — Но тогда не поверят они никому?

— Не поверят, — соглашается с ним Сергей. — Но пока давай-ка лечить, а там Ягу позовем, может, придумает чего.

Я ощущаю на коже пощипывание, но меня это не интересует. Евлампий прав, мы никому не поверим, особенно я, потому что последнее предательство было как-то совсем уже неприятным. Хоть я его и ожидала, но последний шанс есть последний шанс. Я замечаю, что Маша становится розовой, начиная как-то слишком радостно улыбаться, чего я не видела очень давно.

— Так, подлечили… — с задумчивыми интонациями в голосе произносит Сергей. — Тихон, девочкам можно уже всё, нужно откормить.

— Понял, — коротко отзывается домовой, а я удивляюсь, но потом решаюсь проверить.

Самая простая проверка — это суставы, я изгибаю их и так, и эдак, но боли нет. Кроме того, мне легко дышится, чего вообще никогда не было, вот только ноги не отзываются. То есть я их чувствую, но пошевелить не могу. Почему это так, я не очень понимаю, но, наверное, это просто не лечится, даже в сказке.

— А мне коляску можно? — набравшись наглости, интересуюсь я и сразу же сжимаюсь от страха.

— А зачем… — начинает женщина, ну, которая Варя, но запинается. — Серёжа! — зовёт она. — А почему?

— Непонятно, — отвечает Сергей. — Должны были ноги починиться. Яды мы убрали, проклятье сняли, должна она уже потихоньку ходить…

— Но она ими не шевелит, — произносит Варя… Варвара, наверное. — Предложения?

Они уходят куда-то обсуждать, попросив домового нас накормить и выдать хоть какую-нибудь одежду. Это меня удивляет, на самом деле, потому что выглядит заботой. При этом трое взрослых отлично осознают, что мы им не доверяем, не стесняются об этом говорить, и… Я не понимаю!

На кровати появляются две длинные рубашки, которые можно надеть. Машка вскакивает и натягивает на себя одну, сшитую как будто точно на неё, а потом помогает и мне с одеждой, отчего я начинаю улыбаться. Появляется ощущение хоть какой-то защищённости. Я вижу, как она двигается, и понимаю: моя сестрёнка здорова! Её как-то вылечили эти странные взрослые, которых я не понимаю, ну а я… мне не страшно, потому что для меня важна только она на всём белом свете.

— Ну, показывайте ваших недоверчивых, — слышу я женский голос.

В палату, заставив Машку ойкнуть и прыгнуть ко мне в постель, входит новое действующее лицо. Это женщина, высокая, лет… ну сорок, наверное… Она одета в русский национальный костюм, волосы у неё светлые, заплетённые в косу, а глаза зелёные, пронизывающие, кажется, насквозь. Тем не менее мне не страшно, а даже интересно.

— Ага, — говорит эта женщина. — Варя, поди-кось ко мне…

— Да, Яга, — в палату входит ещё одна дама со знакомым уже голосом — это Варя, я узнаю её. — Что случилось?

— Значит, одна поделилась душой и даром с той, кого сестрой нарекла, — деловитым тоном произносит первая женщина, которую Варя Ягой назвала. — Без Кикиморы точно не обошлось… Так, а ноги её — это в голове всё, но так просто это не излечить, тут душу надо исцелять, предавали её самые близкие, понимаешь, нет?

— И что ты предлагаешь? — интересуется Варвара, с большим интересом меня разглядывая.

Они начинают говорить о чём-то своём, называя какие-то имена, мне неизвестные, поэтому я рассматриваю местную Ягу. Интересно, где мы вообще оказались-то и что здесь происходит? Откуда взялись взрослые, которые по-доброму к детям относятся? Все четверо к нам, ну… ну как папа прямо! Разве такое может вообще быть?

Я чувствую, что у меня начинает голова болеть от всех этих мыслей и невозможности понять. В этот момент перед нами с Машей, прямо на кровати, появляется небольшой стол, на котором исходят паром две миски. Рядом я обнаруживаю и деревянные ложки.

— Пока спорят, поснедайте, — предлагает нам голос домового. — Каши гречневой рассыпчатой, молочком сдобренной. Как раз вам будет после всего.

— Давай поедим? — спрашиваю я Машу.

— А ты сама сможешь? — интересуется она в ответ, но увидев мой кивок, улыбается, принимаясь за еду. Я от неё не отстаю.

Каша очень вкусная, просто необыкновенная, поэтому я с удовольствием ем её, улыбаясь. Первая наша человеческая еда за долгое время. Может быть, здесь нам действительно не хотят зла? Может ли такое быть?