Котенок

Глава пятнадцатая

Милалика меня, пожалуй, убеждает, а Машку так сразу, потому что сестрёнка чувствует родственную душу. Ну, царевна же много о детском доме знает, поэтому и убеждает. Мама нас одевает… Ладно, меня одевает, потому что сестрёнка сама справляется, а потом мы все идём чай пить. И царевна тоже, что для меня совершенно необыкновенно.

— Совсем не ходит? — негромко интересуется Милалика.

— Нет… Яга говорит, любовь вылечит душу, — вздыхает мамочка, погладив меня по голове. — Мы справимся, царевна.

— Вы справитесь, — кивает она. — Такие малышки совсем…

В этот самый момент с работы приходит… ну, наверное, папа. Я некоторое время раздумываю, потому что для меня «папа» значит очень много. Мне жить здесь всю жизнь, сестрёнка старшая ради меня даже царевну позвала, мама точно любит, а ещё бить не будут, потому что детей в Тридевятом нельзя лупить, а взрослых как раз можно. Хи-хикс. Так вот, бить точно не будут, тогда, получается, можно довериться… Страшно немного, но можно…

— Гости у нас, Фрося? — интересуется папа. — Здравствуй, Высочество!

— Здравствуй, Мир, — кивает ему Милалика. — Серёжа там ещё бег слоников не устроил?

— Скоро, — смеётся Мирослав. — Так что поспеши домой, царевна, пока муж твой стражу шагистикой не заморил.

После этого царевна как-то очень быстро убегает, к мужу и детям, значит, а папа садится ужинать. Он очень по-доброму на нас смотрит, но ест молча. Мы с Машкой тоже молчим, как и подсевшая к нам Таисия.

— Спасибо тебе, — шепчу я ей на ухо, отчего старшая наша сестрёнка только обнимает нас.

— И не наругаешь даже… — вздыхает мама.

— Что случилось? — отложив ложку, интересуется папа.

Мама рассказывает историю, а я чувствую стыд. Сначала даже не понимаю, почему, но потом до меня доходит — я ведь о нём плохо подумала, ещё даже не зная. Наверное, он теперь ко мне хуже относиться будет! Ну вот, опять я все испортила… Я изо всех сил сдерживаю слёзы, но тут на мою голову ложится мужская рука.

— Ты моя дочь, — твёрдо говорит мне… папа? — Я люблю своих дочерей, этот факт не изменят никакие их мысли. Бить детей плохо, поэтому в царстве не принято. Но ты моя дочь, и относиться я к тебе буду, как к своей любимой доченьке. И к тебе, и к Маше, и к хулиганке нашей старшенькой.

— Но я же… я же… — я не могу найти слов, а слёзы уже сами льются из глаз.

И вот тут я понимаю, что наш папа очень сильный, потому что и я, и Машка вдруг оказываемся на руках поднявшегося из-за стола папы. Одновременно с сестрёнкой я обнимаю его за шею и закрываю глаза. Мне кажется, душа моего старого папы живёт в новом, потому что он меня так же придерживает, так же говорит и так же держит, как хрупкую драгоценность. Пожалуй, именно в этот момент я полностью доверяюсь ему.

— Вот и молодцы, — гудит он. — А сейчас мы допьём чай, а потом и отдохнём.

Я киваю, соглашаясь с этим планом. Я ощущаю себя именно дома и расслабляюсь. Куда-то пропадают нехорошие мысли, потому что папа же здесь, значит, ничего плохого случиться не может. Машка с удивлением смотрит на меня, а потом нас обеих ссаживают обратно за стол. Я тянусь к прянику, не ощущая привычного укола страха, который нет-нет да возникал. Здесь мой дом, я это чувствую всеми фибрами моей души.

— Ну наконец-то, — раздаётся ворчливый голос нашего домового. — Я думал, уже и не дождусь.

— Что, Степаныч? — удивлённо переспрашивает его мама.

— Катя дом приняла, — поясняет ей он. — Почувствовала его.

— Ой, хорошо-то как! — Таисия сразу понимает, о чём речь, поэтому хлопает в ладоши, искренне радуясь. — Ты себя дома почувствовала, — объясняет она мне. — В безопасности.

— Да, — киваю я. — Потому что мама, папа и сестрёнки…

Меня принимаются обнимать со всех сторон, отчего я просто улыбаюсь, ведь я действительно дома. Хотя, если подумать, и мама, и папа приняли, как свою, не сильно-то здоровую девочку, ещё и с мыслями всякими. Приняли, убеждая в том, что не предадут. И хотя поверить в это очень сложно, но я верю. Как так вышло, я не очень хорошо понимаю, но верю всей душой. Какие-то необыкновенные здесь люди, просто сказочные.

После ужина и меня, и Машку опять берут на руки и относят в постель. Я вижу — сестрёнка этим просто наслаждается, отчего на душе так тепло-тепло становится. Главное же — это она, её счастье. Я так чувствую, поэтому для меня это правильно. А Машка обнимает меня и, пока мы засыпаем под мамину колыбельную, просто молчит. Но в этом её молчании столько всего, что я даже тихо всхлипываю. Это же Машка…

Ночью мне снится сон. Я будто хожу своими ногами, хоть и не помню, как это делать уже, бегаю, а ещё — со снежных горок катаюсь. Прямо передо мной Машка с Таисией, чуть поодаль мама и папа, а рядом мальчик какой-то. Я так хочу увидеть, кто это, но мне не удаётся. Я и так стараюсь, и эдак, но просто не получается. Я знаю, что этот мальчик очень важен, потому что именно он сделал так, что я ходить могу, но вот лица не вижу, хоть плачь.

Проснувшись, я долго смотрю в потолок, припоминая детали волшебного сна. В нём я старше себя сегодняшней, мне, наверное, лет четырнадцать, если не больше, значит, так будет. Я твёрдо знаю, что будет именно так, отчего радостно улыбаюсь. Иначе быть просто не может.

Тут просыпается и Машка, дав начало новому дню. Умывание, одевание, потом завтрак. Привычно беру только то, что можно, но потом вспоминаю, что «нельзя» мама отменила. Точнее, доктор Варя, но всё равно мама отменила, потому что это же мама. Так что мне уже всё можно, хотя на завтрак у нас молочная каша, чтобы силы были, как мамочка шутит. Вот сейчас поем, а потом на улицу поплыву. Машка с Таисией побегают, потому что сестрёнке нужно, а я буду смотреть на них и улыбаться. Нет у меня никого дороже сестрёнок и… родителей.

Ви-и-и-и! У меня есть родители! Настоящие! Как у всех других! Они нас с Машкой любят, по-настоящему любят и совсем не хотят предавать! То, чего я себе и не представляла, кажется, совсем недавно, вдруг стало реальностью. И сама сказка, которую я писала, когда не могла уже ничего — она тоже уже реальность, самая настоящая же! Теперь я понимаю, почему папа говорил, что «сказка должна быть сказочной», потому что сама теперь живу в самой наиволшебнейшей сказке. Это так здорово, что объяснить сложно…

Я сижу в лодочке, наблюдая за тем, как Таисия гоняется за Машкой. Мне совсем не завидно, ведь сестрёнки веселятся, а это для меня очень важно. В этот самый момент я слышу мальчишеский голос совсем рядом. Повернувшись, наблюдаю мальчика лет, наверное, двенадцати, одетого в рубашку и штаны, но не выглядящего шпаной, да и не может тут быть шпаны — территория дворца как-никак.

— Привет, — говорит он мне. — Меня Сашкой зовут, а ты Катя, да?

Он смотрит на меня очень внимательно, но не жадно. Впрочем, я в первый момент шарахаюсь, но беру себя в руки. Здесь стражи больше, чем людей, поэтому ничего мне угрожать не может. К тому же он один, а нас трое.

— Да, я Катя, — киваю ему. — А ты из детей стражников? — интересуюсь я.

— Нет, — качает он головой, — царевич я, — спокойно объясняет он, и я всё понимаю.

— А… Глазеть на диковину пришёл, — вздыхаю я, стараясь прогнать горечь, появившуюся где-то в душе. — Ну глазей.

— Что ты, — ничуть не сердится он, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Познакомиться пришёл. Если ты не против дружить, конечно.

— Дружить? — удивляюсь я. — Со мной?

— С тобой, конечно, — кивает он, как-то очень по-доброму улыбаясь. — Не против?

— Не против… — киваю я, даже не заметив показавшихся из глаз слёз. Зато Машка отлично всё видит.

— Эй ты! — кричит она, вмиг оказавшись рядом и обнимая меня. — Ты зачем сестрёнку обидел⁈ Вот я тебе!

— Маш… — зову я её, останавливая. — Он не обидел, он дружить предложил!

— А-а-а… — тянет сестрёнка, ведь она помнит мой рассказ. — Ну извини тогда, — бросает Машка, сразу же вернувшись к старшей нашей — бегать.

— Тяжёлая, видать, жизнь у тебя была, — вздыхает Саша, присаживаясь обратно. — Ты хочешь остаться здесь или погулять?

Я задумываюсь. С одной стороны, я бы хотела тут остаться, потому что тут Машка и Таисия, а с другой, мне интересно прогуляться. Я не могу выбрать, поэтому смотрю в сторону сестёр. Старшая сразу же понимает, что мне помощь нужна, поэтому сразу же подходит ко мне.

— Что, Катенька? — спрашивает меня Таисия, с улыбкой кивнув царевичу.

— Саша меня погулять зовёт, — объясняю я, кажется, у меня голос немного жалобный. — А как же Маша?

— А Маша со мной поиграет, — отвечает мне старшая моя сестра. — А ты погуляй, тебе нужно. Царевич, осторожней с ней, хорошо?

— Да я уж понял, — вздыхает он.

Надеюсь, он не жалеет, что вообще ко мне подошёл, потому что одни проблемы со мной. Увидев, что я вздыхаю, Таисия наклоняется к моему уху, обещая, что отшлёпает, если буду себе придумывать. Я от неожиданности даже забываю, о чём думала, вытаращившись на неё в полном изумлении, а она хихикает! Пошутила, значит, и теперь хихикает. Я обнимаю сестрёнок и киваю затем Саше.

Странно, у нас же с Машкой одна душа на двоих, но, несмотря на то что тяжело с ней расстаться даже ненадолго, не настолько всё плохо, чтобы сказать, что вообще невозможно. Это должно что-то значить, надо будет вечером родителей спросить, что это значит, а пока можно погулять немного с мальчиком. Ведь я мечтала встретить принца, вот. Самый настоящий царевич, ещё и сам подошел.

— Ты в школу пой… поедешь? — поправляется он, и я ему за это благодарна.

— Да, наверное, — отвечаю ему. — Мама сказала, что надо, так что придётся, только я о ней ничего не знаю.

— Школа Ведовства, — рассказывает мне Саша, — была устроена не так давно, чтобы притянутые сказкой мальчики и девочки могли учиться, а потом начинать свой путь. Когда мама вернулась в мир, в школе совсем плохо было — там били и запирали в карцер, ну и ещё много нехорошего творилось, поэтому она все позапрещала.

Тут я понимаю, что Саша, судя по всему, сын Милалики, которая к нам приходила. Но он рассказывает так интересно о школе, что мне совсем не хочется задумываться о том, кто он такой. Идти с ним мне очень комфортно, хотя я в лодочке плыву, но она подстраивается по высоте так, что наши головы на одном уровне оказываются. Саша рассказывает не только о школе, но и о царстве, где нам с Машкой теперь всю жизнь жить. И так это похоже на мою сказку… Не полностью, как будто я со стороны увидела и описала, но похоже же… Поэтому мне хочется улыбаться.

А потом я вдруг решаю рассказать ему о том, как сказку писала. Я начинаю свой рассказ, а Сашка меня слушает очень внимательно, отчего у меня не возникает ощущения, что я неправильно поступаю. Я рассказываю о том, как жилось одной очень нездоровой девочке вовсе не потому, что разжалобить хочу, нет. Просто рассказывая о том, как и что писала, объясняю ему, почему именно так получалось. Почему мне хотелось маму, почему для меня весь мир сконцентрировался на папе, а Саша слушает меня.

— Наверное, ты как мама, — говорит он мне. — Она тоже в царство стремилась всю ту жизнь. Вот и у тебя то же было, только ты писала сказку о волшебной стране.

— Наверное, — вздыхаю я. — Я тебе не надоела?

— Ты не можешь надоесть, — улыбается Саша, осторожно беря меня за руку. — Не против?

— За руку? — переспрашиваю я. — Нет, конечно… Знаешь, когда я заболела, все друзья куда-то исчезли, я только в детском доме друзей-то узнала, только там умирали каждый день.

Вот тут он начинает меня расспрашивать. Царевич не знает, что такое «детский дом», потому что в Тридевятом нет такого понятия. Я пытаюсь и так объяснить, и эдак, но он всё не понимает, тогда я говорю ему, что это тюрьма, куда сажают детей за то, что они сироты. От такой постановки вопроса Саша очень сильно удивляется, у него даже рот раскрывается;

— Но постой! — говорит он. — Разве ж дети виноваты, что стали сиротами?

— А кого это там волнует, — тихо отвечаю я. — Там чужие дети чаще всего обуза, а уж больные… — я всхлипываю.

— Вот оно что… — что-то понимает Саша. — Но это же закончилось?

— Да, когда мы уже были почти на грани, потому что оставалось совсем немного хлебушка, пришла Кикимора Александровна, — припоминаю я. — Она стол развернула, а мы же долго только на хлебе…

— Поэтому ты такая худющая? — понимает он.

— Это что, это я уже отъелась немного, — улыбаюсь я. — А там по мне можно было анатомию изучать.

Я вижу, что его впечатлил мой рассказ, поэтому дальше мы разговариваем на отвлечённые темы. Я понимаю, что сегодня обрела друга. Что там будет в будущем и будет ли, мы ещё узнаем, но вот Сашка, пожалуй, мой друг. И от этой мысли мне очень тепло на душе.