Котенок

Глава четырнадцатая

Оказывается, всем, кто приходит в Тридевятое, положена одноразовая выплата в зависимости от статуса, ну, на первое время. С нами было бы сложнее, потому что наш статус на тот момент Комната Определения не смогла установить, но теперь у нас тот же статус, что и у мамы. Всё это я узнаю в банке, куда мы заходим после всех покупок.

Почему-то все нами встреченные люди совсем не пытаются относиться ко мне с брезгливостью или с жалостью. Они улыбаются, говорят, что я хорошая девочка, и… мне плакать хочется постоянно! Я такого и не видела никогда в той жизни! А они… Вот… И мама накупила нам гору всего, а трусы здесь на заказ шьют, поэтому их домой доставят. Я под впечатлением от горы вещей, и Машка тоже с мокрыми глазами, а тут нас в банк заводят.

— Мария и Екатерина, — записывает сотрудник банка, молодой совсем парень. — Состояние семьсот золотых. Вот ваши расчётные средства.

Нам протягивают два небольших кошелька и какую-то палочку. Выясняется, что палочка — это что-то типа карточки для оплаты, а в кошельках мелочь. Я переглядываюсь с Машкой и отдаю палочку маме. Сестрёнка кивает, да, всё правильно. Будет ли у нас какое-то будущее или нет — это неважно, но сейчас так правильно.

— Оставьте себе, девочки, — пытается она отказаться. — У нас достаточно денег.

— Мы тебе доверяем, — отвечаю я, снова переглянувшись с Машкой. — Поэтому так правильно, а если… Мёртвым деньги всё равно не нужны.

— Ох, малышки мои… — вздыхает наша мама, пряча палочку, а затем обнимая нас обеих. — Когда уж вам полегче станет…

— Ты считаешь правильным купить нам столько красивостей, — объясняю я ей. — А мы — чтобы все деньги были у тебя.

— Хорошо, — кивает она. — Пусть будет так.

После банка мы отправляемся домой, а я размышляю о том, почему в банк мама нас завезла после покупок, и вдруг понимаю — она опасалась, что мы свои деньги тратить будем, но… Мне не верится, но, оценивая мысль с разных сторон, я понимаю, что это действительно так. Мама опасалась, что мы купим себе самый минимум, потому что так привыкли, а она хотела, чтобы у нас было всё. Получается, так… Я точно плакать буду! Почему в той, далёкой уже жизни, моя «мама» не была такой? За что?

Вздохнув, я прижимаюсь к этой необыкновенной женщине, чтобы просто ощутить её тепло и ласку. Наверное, можно себя отпустить полностью, хоть и страшно мне очень, на самом деле. Возможно, я просто разучилась безоглядно доверять? Но ведь ничего не изменилось, мы с Машкой в полной власти, что этой женщины, что её мужа… так что, наверное, нужно доверять. Я постараюсь…

Карета прибывает к нашему дому. Теперь я могу его разглядеть — трехэтажный каменный дом кажется огромным, зачем такой большой нужен, мне непонятно, но я думаю, что это не моего ума дело. Стоит он совсем недалеко от красивого дворца, даже можно увидеть марширующих стражников. Если люди с чем-то длинным в руках и одеты одинаково, значит, это стражники, логично же? Между домом и дворцом проложена дорожка со скамейками, деревья стоят, и вообще дизайн мне что-то напоминает.

Долго рассматривать окружающее пространство я не могу — вечереет, да и усталость сказывается, поэтому я направляюсь внутрь вместе с терпеливо дождавшейся меня Машенькой. Какое-то тёплое чувство живёт в моей груди после посещения рынка. Наверное, всё дело во встреченных мною там людях, но вдруг они так отнеслись ко мне, потому что мама рядом была, а обижать жену начальника стражи опасно? Я не знаю, но эту версию полностью отбрасывать не спешу.

Кажется, не день прошел, а месяц — так много событий случилось. Войдя в дом, узнаём, что бельё уже доставили, но я не спешу, потому что помыться надо, а это всегда было проблемой для меня. Вот поужинаем, я соберусь с силами, и тогда. Машка же сначала делает шаг к «нашей» комнате, а потом останавливается, оглянувшись на меня.

— Тогда вместе? — предлагает она мне, будто прочитав мысли.

— Вместе, — соглашаюсь я.

Я благодарна сестрёнке за эти слова и этот жест, ведь она знает, как мне сложно помыться. Но мама как-то очень по-доброму улыбается, как будто не возражает, хотя в десять лет это, по-моему, уже не принято. Хотя будь мы мальчиком и девочкой, тогда, наверное, да, а так мы же девочки, поэтому можно же…

— Кушать идите, — зовёт нас мамочка. — Папа сегодня задержится, без него сказал вечерять.

Это значит, что ужинают только девочки, ну, мама, Маша, Таисия и я. Это хорошо, потому что мне же нужно привыкать маминого мужа папой называть, а я его совсем не знаю. Думать о том, что бывает в некоторых семьях с приёмными детьми, по рассказам Таньки, мне не хочется. Она мне тогда таких ужасов наговорила — от приветственной порки до совсем страшного, поэтому я опасаюсь, хотя вроде бы знакомились, но это же в больнице было, а теперь я в полной его власти.

— Катя опять боится, — замечает Таисия, затем обнимает меня, пытаясь расспросить, в чём дело, но я молчу.

— Сестрёнка наслушалась, — вздыхает Машка, с тоской взглянув в окно, я вижу её выражение лица, — о том, что в приёмных семьях бывает.

— В том мире, откуда вы пришли? — понимает наша старшая сестра. — Потом расскажете, хорошо?

— Я расскажу, — грустно отвечает Машка, к которой я сразу же тянусь, чтобы обнять. — Только…

— Никто не будет делать больно, никто! — твёрдо произносит Таисия, и мне так хочется ей верить, просто до слёз.

— Кушать, — напоминает мама.

На ужин у нас какая-то жёлтая каша с кусочками мяса и соусом. Всё очень-очень вкусно, но мне кажется, что я столько просто не съем. Ещё вот что непонятно — мы же впроголодь жили с Машкой, почему тогда от такого количества еды не болит живот, должен же? Или не должен? Вроде бы должен, я же помню, что читала что-то подобное.

— Бояться не надо, — сообщает мама. — Живот болеть не будет, потому что отвары у вас, доченьки. Вас теперь надо откормить, чтобы вы людей своим видом не пугали.

— Хорошо, что не будет болеть, — радостно улыбается Машка, принимаясь за свою порцию, ну и я тоже.

Временами накатывает слабость какая-то непонятная, но я её давлю, потому что неоткуда ей, по-моему, взяться. Давлю в себе это ощущение и ем. Правда, небыстро, потому что быстро не могу, но отобрать еду никто не желает, значит, можно и медленно. Откуда-то появляется головокружение, но я его до поры игнорирую — мне надо поесть, очень надо… И вот тут я слышу постепенно усиливающееся жужжание откуда-то сбоку.

— Ох, дети, — вздыхает доктор Варя, погладив меня по голове.

Я опять, получается, нашалила, потому что, испугавшись, вызвала выброс адреналина, который сердцу плохо сделал. А появившиеся как-то очень быстро лекари объясняют маме и Таисии, что мы с Машей здоровы, но сердце, лёгкие и весь остальной организм к этому не привыкли, поэтому нас нужно реабилитировать. Это сложное слово я, наверное, только по слогам смогу произнести.

Машка то ли за меня испугалась, то ли тоже через «не могу» всё делала, ей тоже стало нехорошо, поэтому мы вместе лежим с виноватыми лицами. Особенно я себя виноватой чувствую, отчего оберег на шее ярче светится, что доктора, ну, то есть, лекари, видят.

— Помыться им можно? — интересуется мама.

— Пусть полчасика полежат обе, — решает доктор Варя. — А потом можно будет. Отвары и рецепты я тебе оставила, принимать, как сказано, договорились?

— Спасибо тебе, — кланяется наша мама, которую я сегодня ещё раз испугала.

— Вот этот отвар, — протягивает доктор ещё один листок. — Вам всем можно, потому что легко с девочками не будет.

Странно так всё, доктор Варя, получается, даже мысли не допускает о том, что от чересчур проблемных детей могут отказаться. У нас бы… Сказка получается какой-то очень уж сказочной, что дарит надежду на то, что мама навсегда. Интересно даже, как себя поведёт… «папа». Мне сложно, наверное, его будет так назвать, но я очень постараюсь, просто очень-очень!

— Прекрати думать о том, о чём сейчас думаешь, — строго говорит мне о чём-то разговаривающая с мамой доктор Варя. — Просто отпусти себя, всё будет так, как будет.

Она права. Если меня захотят побить или ещё что-то сделать, я же всё равно ничего не смогу сделать. Я бесправный ребёнок, вокруг взрослые, ещё и добавят, чтобы не возмущалась. Надо просто покориться судьбе, что будет, то будет.

— Просто подожди, хорошо? — тихо говорит мне Маша. — Ты же ничего не знаешь, а уже придумываешь.

— Но я… — я осекаюсь, потому что мне опять хочется плакать, а это совсем неправильно.

Я пытаюсь прогнать свои мысли, в чём мне помогает сестрёнка, а потом и Таисия — они меня щекотать начинают, отчего я смеюсь и совсем не думаю ни о чем, мысли все убегают, хочется только прекратить эту щекотку и не хочется одновременно.

— Сейчас мама доченек искупает, — сообщает нам мама, отчего замираем мы обе — и я, и Машка.

— Как… искупает? — удивляется сестрёнка.

— А вот увидишь, — улыбается наша мамочка.

Купают тут двумя способами — можно в бадье, это бочка такая, а можно в ванне. Меня переносят именно в ванну, осторожно раздев, при этом мама явно заботится о том, чтобы я не пугалась. Через минуту рядом оказывается и Машка. Вокруг много пены, закрывающей наши тела, и, по-моему, именно поэтому мне совсем не страшно. И вот затем нас начинают именно купать, как малышей. Мама не даёт мне ничего сделать самой, да я и не особо могу — слабость ещё есть, конечно, но вот как она купает, заставляет просто наслаждаться процессом, потому что такого у меня не было, кажется, совсем никогда. По крайней мере, ничего подобного я не помню. Пока была больна, купали меня совсем иначе, а потом… В общем, не было такого.

Я просто замираю в маминых руках, а она, кажется, всё понимает, при этом начав расспрашивать Машу, чего я так боюсь. Вздохнувшая сестрёнка грустно смотрит на меня и обнимает, мешая маме меня мыть. Она задумывается на некоторое время, будто делая шаг в прошлое — на Машкином лице появляется какая-то обречённость.

— Катя наслушалась, что девчонки рассказывали, — объясняет сестрёнка маме. — Там были и те, от кого отказывались, потому что кому охота возиться…

— Как отказывались? — ошарашенно замирает наша мамочка.

— Ну кому мы нужны… — вздыхает Машка. — Ну вот они поделились… Если девочка помладше, то могут начать со страха — сильно побив в самом начале, а если постарше…

— Ничего ж себе… — мама как будто не верит, что слышит, а потом просто сгребает нас обеих в охапку, принявшись убеждать, что такого никогда не будет.

— Она теперь этого боится? — голос Таисии какой-то слишком тонкий, отчего я смотрю на неё из-под маминой руки. Кажется, наша старшая сестрёнка сейчас плакать будет. — Я… Я сейчас! — выкрикивает она и убегает.

Отчего она так реагирует, я не очень понимаю, потому что рассказанное Машкой давно перестало пугать, несмотря на то что мужа мамы я пока ещё опасаюсь. Но это пройдет, я точно знаю, даже если… Если случится то, о чём девчонки рассказывали.

— Нет… я не боюсь, — произношу я, поняв, что это действительно так. — Я готова платить за… за… за… — я неожиданно плачу. Неожиданно даже для себя самой, потому что не собиралась же.

Тяжело вздохнувшая мама вынимает сначала меня, потом Машку из ванны, чтобы завернуть в полотенце и уложить в кровать, она уже что-то хочет сказать, но раздаётся звон дверного колокольчика, удивляющий маму. Она выходит из комнаты, наверное, чтобы встретить гостя, но замирает. Что-то случилось? Но я совсем не чувствую опасности, поэтому не напрягаюсь.

В комнату входит молодая тётя со светлыми волосами и какими-то необыкновенными, будто ярко сияющими глазами. Она улыбается очень мягко, глядя на нас с Машей, мама же, оказавшаяся за её спиной, очень удивлена. Интересно почему?

— Ну, здравствуйте, — здоровается с нами эта женщина, а мы что-то пищим в ответ. — Меня зовут Милалика, я царевна.

— Ваше Высочество, но… — мама хочет что-то сказать, но всамделишная царевна останавливает её поднятием руки.

— Таисия позвала, — объясняет она. — Говорит, сестрёнки у неё никому не верят, что по попе не будет. Вот я пришла, чтобы самой сказать. Вы откуда такие красивые? — интересуется она.

— Из хосписа… — отвечаю я необыкновенной царевне. — Машу… А я… А она…

— А перед этим из детдома, я так полагаю, — кивает Милалика. — Понятно всё.

Она садится рядом с нами лежащими, гладит обеих и рассказывает о том, что у неё самой детство было непростым, потому что её убили злые люди и пришлось весь путь проходить заново, поэтому она очень хорошо знает, что такое детский дом. А я понимаю, раз она царевна, то, конечно, постаралась отменить всё самое для неё страшное, а что может быть страшнее ожидания первого удара?