Котенок

Глава восемнадцатая

— Меня очень к Сашке тянет, — рассказываю я родителям и Таисии вечером, когда Машка уже спит сладким сном. — И ещё я не знаю, чем должна интересоваться.

— Насколько сильно тянет? — спокойно интересуется папа.

— Мне спокойно и безопасно, когда он рядом, — признаюсь я. — Но я не понимаю, почему это так.

— Талита знала, — хихикает Таисия, но ничего не объясняет.

И вот тут мамочка вздыхает, переглядываясь с папой. Они точно что-то знают и, наверное, сейчас расскажут. Всё-таки мне немножко тоскливо, когда Сашка не рядом, но отчего так, я не могу понять. Неужели только потому, что он угадал, как меня звал папа? Не может же такого быть… Или может? Мне десять лет, а мысли совсем взрослые, почему так? Что со мной происходит⁈ Я сейчас плакать буду!

— Тоскливо, когда царевича нет, да? — с пониманием спрашивает меня мама.

— Да, — признаюсь я. — Но это же ненормально, так не должно быть! У меня мысли о куклах должны быть, а не о царевичах! Почему у меня взрослые мысли?

— Ох, маленькая, — тяжело вздыхает папа. — Видать, не только у Милалики…

— Обожжённые они приходят, вот и рождается, — непонятно объясняет мамочка. — Понимаешь, доченька, на свете есть такое чувство — любовь.

— Мне рано! — категорично заявляю я. — Я деть! До любовей мне ещё года четыре, а то и шесть!

— Ты ребёнок, — соглашается она и принимается мне объяснять то, чего я о сказочной стране не знаю.

Есть любовь обычная. Ну, мальчик с девочкой познакомились, полюбились и потом создали семью. Гормоны, то-се, папа как-то объяснял. Но для таких гормонов мне рано, потому что я ещё незрелая, как зеленая слива на ветке. А есть и другая любовь, она истинной называется. Это когда любятся души. И как она возникает, никто не знает, только вот в царской семье она у каждого второго… Мамочка думает, что на меня именно такая напала, хотя она говорит, что может ошибаться, поэтому нужно просто себя отпустить и не думать. Я постараюсь не думать, хотя как себя отпустить, не понимаю.

— А как узнать, — интересуюсь я, — это истинная любовь или просто дружба такая, потому что у меня никогда друзей не было?

— Не надо пока никак узнавать, — мама хихикает. — Пусть пока будет дружба, а там время покажет.

— Таисия, а о чём девочки думают в десять лет? — интересуюсь я у старшей сестры.

— От девочек зависит, — улыбается она. — Некоторые царевны думали, например, как порядок в царстве навести, а некоторые — как выжить. Некоторые в куклы играют, а некоторые себя грызут. Нет единого рецепта, так что не думай об этом.

— Ну как не думать! — возмущаюсь я. — Оно же думается!

— А вот просто не думай, и всё, — хихикает она.

А оно действительно думается, и не хватает мне как будто чего-то… или кого-то? Может быть, я вообще всё себе придумала, а Сашка сжалился над убогой и возится, как с игрушкой! Нет… больно становится от таких мыслей… Как-то очень больно. Таисия насчёт «по попе», конечно, пошутила, а вдруг нет? По попе не хочется.

— Понимаешь, — вздыхает сестра, — тебе десять лет физически сейчас, но детство у тебя было сложное — полное болезней, предательства и надежды дожить до завтра. Если бы тебя никто не предавал бы, то ты бы чувствовала себя младше, но ты выживала, маленькая, и не сошла с ума, потому и думаешь так…

— Значит, ничего страшного нет? — спрашиваю я, прижавшись к ней щекой. — А если это любовь истинная, тогда что будет?

— Тогда будут танцы, — вздыхает сестра, а папа только кивает, потянувшись за блюдцем.

— Много веселых танцев будет, — подтверждает он. — Но кое-что мы можем сделать и сейчас. Любовь это или нет, но начальника предупредить надо.

— Царевича вызываешь? — интересуется мама и, получив кивок, только вздыхает. — Тоже надо, да.

Папа с кем-то негромко разговаривает по блюдцу, как по смартфону, пожалуй. Обычное такое блюдце, по кромке которого катается небольшое яблочко: кого-то вызываешь, и оно соединяется. Там и изображение, и голос, очень интересно, на самом деле. Интересно, кого папа вызвал? Мы куда-то сейчас пойдём?

— Сейчас придёт, — сообщает папа маме. — Заинтересовался, значит.

— Надо на стол собрать! — восклицает мама, но папа её останавливает.

Я просто сижу и жду новой информации, потому что всё, что мне будет нужно, мне точно сообщат, а что не нужно, то мне знать не обязательно. Нервничать и много думать мне сейчас не хочется, я себя усталой чувствую. Да и то — вечер уже глубокий, поэтому мне скоро спать надо будет, а мы тут вопросы любви решаем, как будто заняться больше нечем.

Проходит минут десять, прежде чем дверь открывается, но первым в неё заскакивает… Сашка. Я, не отдавая себе отчёта, подаюсь ему навстречу, а он буквально подлетает ко мне. На лице царевича беспокойство, он внимательно осматривает заулыбавшуюся меня.

— Что случилось, Котёнок? — спрашивает Сашка, обняв. — Мысли? Тревожно? Плакать хочется?

— Соскучилась, — тихо отвечаю ему, а потом прошу не бросать меня.

— Мысли, значит, — констатирует царевич. — Ну что ты, Котёнок, разве же тебя можно бросить? Не надо плакать, маленькая, — и столько в его голосе ласки, что я тихо всхлипываю от избытка чувств.

— Да, похоже, — слышу я незнакомый голос, но совсем не пугаюсь, потому что меня Сашка обнимает, а значит, ничего плохого случиться не может.

— А я о чём, — непонятно отвечает кому-то папа, но теперь и я царевича обнимаю, поэтому даже смотреть не хочу.

— Сашка! — зовёт тот же голос. — Ты к девочке как?

— Тоскливо без, — вздыхает Сашка. — И кажется, что она в опасности, хотя какая тут может быть опасность в доме начальника стражи?

— Тоскливо… — хмыкает, похоже, его отец. — И она, судя по всему, так же… Маму звать надо!

— Ты что, считаешь… — начинает царевич. — Но мы же маленькие! Котёнок мой, смотри, малышка совсем!

Нежность в его голосе заставляет замереть просто, потому что невыразимое же ощущение. Я улыбаюсь ему, а он стоит так, как будто защитить меня хочет, и от этого в груди появляется незнакомое, но какое-то очень тёплое чувство. Кажется, вечер получается гораздо более динамичным, чем я думала. Интересно, а зачем всё решать на ночь глядя-то? Есть в этом какой-то смысл?

— Всё потому, — будто прочитав мои мысли, произносит Сашка, — что если то истинная любовь, то разлучать нас — плохая мысль. А если нет, то и выдохнуть можно. Обручения там — это всё лет шесть-восемь подождёт, но вот если нам плохо порознь, то проверять нужно.

Ой… кажется, я себе что-то не то напридумывала. Или я это не придумала, а оно само?

Никого вечером звать не стали, царевич Сергей сказал, что ничего не случится оттого, что Сашка одну ночь не дома поспит. А может, и не одну, потому что кто знает. Сашка сказал ему «спасибо», после чего мы с ним были отправлены спать. На разных кроватях, конечно, но в одной комнате. А кровати разные, потому что мы же не обручены, да и неизвестно, будем ли. Но оказалось, что мне достаточно сейчас просто слышать его дыхание. Как-то неправильно я реагирую… Ну ладно, смущаться меня так и не научили, а в больницах много чего было, но сладко засыпать под чьё-то дыхание?

— Доброе утро, Котёнок, — слышу я, лишь открыв глаза.

— Доброе утро, — шепчу в ответ, ощущая себя хорошо отдохнувшей и очень счастливой.

Странное ощущение затопляет меня, как будто ничего больше мне в этой жизни не надо. Но я же маленькая ещё, почему у меня такие ощущения? Разве такое может быть? Я не знаю ответов на эти вопросы, но, по-моему, задаю их по инерции, потому что на душе так светло, так хорошо, что и не сказать как. Наверное, это что-то значит, надо маму спросить!

— Встаём? — интересуется Сашка, а я подглядываю за его кроватью, интересно же.

— А ты мне поможешь? — жалобно спрашиваю его.

Я и сама могу подняться, да и пересесть тоже, но мне так хочется, чтобы он ко мне прикоснулся хотя бы, а прямо попросить почему-то боюсь. Или стесняюсь? Но чего тут стесняться? Я себя сегодня совершенно не понимаю. Сашка же совсем не смущается, он встаёт, быстро одевается и подходит к моей кровати. Интересно, что он делать будет?

Сашка садится рядом со мной, улыбается мне, а потом решительно откидывает одеяло. Я сплю в ночной рубашке, она как платье, совершенно непрозрачная, но я бы и так не смутилась, не научили меня особо смущаться, зато и мыли, и осматривали по-всякому, так что нет в этом ничего страшного.

— Можно? — зачем-то спрашивает царевич, на что я киваю, а он…

Он начинает мои ноги гладить. На самом деле, массировать, конечно, но как-то очень легко и бережно. Он массирует только до колена, не заходя выше, но очень как-то приятно, отчего я всё шире улыбаюсь, пока до меня не доходит — я каждое его прикосновение чувствую! Каждое же! Такое ощущение, как будто ноги вообще всё-всё чувствуют, но ведь так не было же!

— А почему только до колена? — интересуюсь я.

— Тётя Варя сказала, что в первый раз лучше тебя не смущать, — отвечает мне Сашка.

Он обо мне с лекарями разговаривал? Значит, он действительно… А что? Что я себе опять придумываю? Он, может, просто по-дружески всё это делал, чтобы мне помочь, ну, как друг, а я себе уже напридумывала… Нельзя о любовях думать, я ещё маленькая! Я маленькая! Маленькая я, да?

— Ты не сможешь меня смутить, — вздыхаю я в ответ. — Со мной в больницах что только не делали, так что можешь…

— Нет уж, — отнекивается он. — Будем с тобой шажочек за шажочком. Ножки помассируем, животик пощекочем…

Какой же он ласковый! У меня всё желание спорить пропадает от его ласки! И хочется странного, как будто в голове что-то меняется. Но объяснить свои ощущения я не могу, просто слов не хватает. А царевич этот вредный просто советует мне расслабиться, а как тут расслабишься, когда мурлыкать хочется? Ну я же Котёнок? Надо учиться мурлыкать!

— А теперь я буду твою ногу сгибать, а ты будешь мешать мне это делать, сопротивляться, — просит меня Сашка, и я киваю.

Я помню, что ноги не шевелятся, но он же просит, значит, что-то знает. А раз он что-то знает, то я должна быть послушной, чтобы вызнать у Сашки, что он такое знает. Поэтому я по-честному пытаюсь сопротивляться, но у меня ничего, конечно же, не получается. Ну, по-моему, хотя царевич улыбается всё шире и шире. Надо будет его расспросить, отчего он так улыбается. Интересно же!

— Ну вот и молодец, — улыбчивый Сашка помогает мне сесть. — В душе справишься?

— Хотела бы сказать, что нет, но не буду смущать тебя, — я показываю ему язык, быстро пересаживаюсь и уплываю в сторону ванной.

Мне и душ принять надо, и подумать, потому что ноги мои сегодня как-то совсем иначе себя ведут, чем обычно, и это очень странно. А ещё я Сашке, кажется, полностью доверяю, и… и… и… не знаю, что! В таких раздумьях я принимаю душ, отмечая, что хотя ноги и не шевелятся, но я их чувствую полностью. Вот только одеться самой для меня оказывается проблемой, поэтому я натягиваю платье, а бельё в карман прячу, чтобы потом маму попросить помочь. Идея попросить Сашку в голову приходит, конечно, но вдруг он подумает, что я какая-то неправильная?

Выплыв из ванной, встречаю его улыбку, потому что он тоже уже готов, и мы можем двигаться вперёд навстречу своей судьбе. Мы держимся друг за друга, а я просто боюсь, но вот чего, даже определить не могу. Сашка чувствует, наверное, потому что обнимает так, к себе прижимая. Вот так мы и появляемся из спальни.

— Да, — слышу я голос царевны, — убедительно.

— Мама? — удивляется Сашка. — Что случилось?

— Да как тебе сказать… — задумчиво произносит она. — Один мальчик нашёл себе девочку, и теперь их родителям надо думать, что теперь делать.

— А зачем что-то делать? — интересуюсь я. — Ведь всё же в порядке?

— Кушать садитесь, — зовёт нас улыбчивая мамочка.

Ни моего, ни Сашкиного папы нет, наверное, они на работе, поэтому из мальчиков у нас только Сашка. И тут я понимаю, зачем царевна пришла. Наверное, будет объяснять, почему мы не можем так дружить. Ну, он же царевич, а я… особенная. Зачем ему такая обуза? Вот, наверное, поедим и сразу же начнёт. Она, наверное, постарается мягко это рассказать, но суть-то не изменится.

От этих мыслей начинает нестерпимо щипать глаза, отчего я зажмуриваюсь. Внутри становится как-то очень холодно и сейчас будет больно, я знаю это. У меня есть всего лишь несколько минут завтрака, а потом всё закончится. И не будет у меня никакого Сашки… Почему я такая привязчивая? Почему решила, что он рядом навсегда? Ведь…

— О чём бы ты сейчас ни думала, — Сашкино дыхание совсем рядом, отчего я распахиваю глаза, — прекрати немедленно. Мама, чего это она?

— Да понятно чего, — вздыхает Милалика. — Придумала себе, что я пришла объяснять о социальном положении.

— Не понял, — признается царевич.

— Котёнок твой решила, что я рассказывать буду, почему вам вместе быть нельзя, — с грустной улыбкой говорит она. — Тараканы у девочки похлеще моих.

Сашка обнимает меня, прижав к себе, а я прячу лицо в его рубашке, понимая, что сейчас заплачу, потому что царевна очень точно рассказала все мои мысли. А Милалика рассказывает сыну, что я себя считаю обузой, ну и почти точно повторяет все мои мысли. Я чувствую, что царевич очень сильно удивлён, даже поражён, а ещё он меня прижимает к себе.

— Никогда-никогда я тебя не оставлю, Котёнок, — говорит он мне почти на ухо. — Никогда!

И вот после этих его слов я осознаю, что плакать мне почему-то совсем не хочется. А почему?