Котенок

Глава шестая

У меня есть сестрёнка… Машка действительно сестрёнка, при этом она ухаживает за мной так, как никто и никогда. И ей это нравится! Она улыбается, при этом я не чувствую ни фальши, ни напряжения в её улыбке. Вот сейчас она меня переоденет, замотает гипс в целлофан и повезёт к речке, кажется.

Кроме неё я пока никого не видела, но сестрёнка говорит, что всех увезли на экскурсию, а она осталась, чтобы со мной познакомиться. Это… это… у меня слов просто нет! Она подтащила свою кровать поближе, чтобы я могла касаться сестрёнки во сне, отчего мне совсем хныкательно, но как-то очень-очень тепло. Ну вот, мы совместными усилиями переодеты, теперь меня везут, по-моему, в сторону леса.

— Сейчас дойдём до речки, буду тебя в неё макать! — обещает мне Маша. — Сама увидишь, как это здорово!

— Если бы не ты, я бы умерла, — признаюсь я. — Просто не представляю, как без такой сестрёнки жила.

— Не надо умирать, — просит меня она, толкая коляску. — Больше не надо, хорошо?

— Больше не буду, — обещаю я ей, улыбаясь синему небу.

Я согласна на что угодно, лишь бы она была. Но расспросить о порядках в детском доме не забываю. Вот тут меня ждёт сюрприз, потому что у них совсем, получается, всё по-другому. Во-первых, всего тридцать мальчиков и девочек, причём все не самые здоровые, правда, в коляске я одна. Во-вторых, он частный. То есть это кто-то богатый устроил его, даёт деньги на содержание и заботится. Я о таких никогда не слышала, но у богатых свои причуды, наверное.

Странно, что сюда собрали только нездоровых детей — с различными болезнями. Есть у меня нехорошее подозрение, только я о нём помолчу пока, потому что кто знает, а вдруг действительно доброе сердце? Может ли у богатой дамочки быть доброе сердце? Трудно в это поверить, должно быть, что-то другое. Дети это не кошечки с собачками, нас никому никогда не жалко, в этом я уже убедилась.

— Погоди, Маш, подвези меня к берёзке, пожалуйста, — прошу я её.

У меня вдруг возникает такое странное, но сильное желание обнять эту самую берёзу, что сопротивляться просто никаких сил нет. Маша как будто понимает, подвозит меня совсем близко. Я тянусь к дереву, ощущая что-то необычное — меня наполняет какая-то сила, будто что-то вымывая. Странно, а у сестрёнки так же?

— А если ты дерево обнимешь, у тебя, как у меня будет? — интересуюсь я. — Ну, тоже прилив сил почувствуешь?

— А давай попробуем, — соглашается она, затем копирует мой жест, но качает головой.

— Наверное, нам нужно всем троим одновременно обняться, — задумчиво произношу я.

— В другой раз, — улыбается мне Машка. — Не хочу пачкаться сейчас.

Ну так себе объяснение, хотя… Может быть, ей неприятно, или ещё по какой-то причине. Решаю, что поговорю об этом попозже как-нибудь, а сейчас нас речка ждёт! Я, кажется, речки никогда и не видела, мне вообще ездить приходилось в основном по больницам, поэтому я предвкушаю этот момент. И вот моя коляска выезжает на берег, полого спускающийся к воде. Поодаль виден другой берег, а зелёная вода движется мимо меня, но не очень быстро. На берегу я вижу иву и ещё берёзки, но никого из людей тут нет. Машка выпрыгивает из шорт и футболки, оставшись только в плавках, а потом помогает раздеться и мне. Груди у нас с ней никакой нет, потому, наверное, и купальник такой — без верхней части, хотя в прошлой жизни я слышала, что это неправильно. Затем сестрёнка подвозит коляску почти к самой воде и задумывается.

Я сползаю вниз, чуть не плюхнувшись лицом в воду, но Маша успевает меня поймать и остановить падение. А дальше мы плещемся у самого берега, потому что меня надо держать, чтобы течением не унесло. Я хватаюсь левой рукой за корягу какую-то, при этом ощущая, как меня обтекает вода, и чувствую какую-то необыкновенную радость. Машка брызгает на меня водой, заставляя фыркать.

— Вот здорово, — говорю я ей, когда сестрёнка вытягивает меня на берег. — Никогда так здорово не было.

— Теперь будет, — обещает мне Машка. — И не только так, потому что дома есть бассейн, и там подъёмник ещё.

— Класс! — радуюсь я этому. — А наказывают как?

— Да никак, — хмыкает она. — Бить же нельзя — у половины с сердцем проблема, вот разве что планшет отберут или ещё что-то такое сделают.

Действительно, получается, никак. Интересно, а я-то как в этот детский дом попала, там же желающих должно быть очень много? Вот оно-то как раз и подозрительно, с моей точки зрения. Впрочем, Машка точно не знает, в чём тут дело, поэтому нужно просто понаблюдать. Значит, в самом деле только испытания каких-нибудь лекарств. Надеюсь, это не так, но в людскую доброту мне верится с трудом.

Наплескавшись, мы возвращаемся обратно. Мне нужно поесть, да и ужин скоро, а потом будем спать до утра, когда остальные ребята и девочки приедут. Вот тогда познакомимся и узнаем, насколько всё истине соответствует, потому что я ведь в больницах много чего видела. Пока же не о чем думать, пора уже и ужинать, потом чистить зубы, смотреть телевизор и спать. Спальня у меня с Машкой одна, кровати рядом, поэтому ничего плохого случиться не может. А раз не может, то и хорошо, и размышлять об этом не надо.

Возвращаемся в корпус, отправляясь сначала переодеваться. Лето летом, а мне неприятности себе получить легче лёгкого. Я раздеваюсь с трудом, сестрёнка помогает мне с трусами, потому что одной рукой тяжело, потом и сама переодевается. Теперь можно на ужин ехать, что мы и делаем. Столовая тут недалеко, коляска катится будто без моего участия, поэтому я и не задумываюсь ни о чем. Зачем мне много думать?

На ужин у нас с Машкой каша гречневая с вареным мясом. Это не очень, на самом деле, вкусно, потому что без соли, я даже пытаюсь заставить сестрёнку посолить свою порцию, но она ни в какую. Приходится есть так, хотя я улыбаюсь ей. Это просто волшебно, все делить пополам — и радости, и горести, и… и… и всё! Сказка какая-то получается, а не жизнь. Мне даже кажется, что всё плохое в жизни закончилось с появлением Машки.

Доев — причем в этот раз я ем сама под присмотром сестры — я выдыхаю, а Маша относит тарелки и поднос, чтобы затем двинуться к телевизору. Значит, зубки чистить мы будем перед сном. По-моему, это правильно, потому что мало ли что нам погрызть захочется, ведь маленькие печеньки насыпаны в вазу, которая рядом с телевизором стоит. Ну, и что у нас сегодня показывают?

— Привет! Машка! Ой, а кто это? — какая-то девочка налетает на сестрёнку, когда мы идем завтракать.

— Привет, Варя! — обнимает её Машка. — Это Катя, она моя… сестрёнка.

— Как здорово! — Варя искренне мне рада, я же вижу! — Привет, Катя, будем дружить?

— Привет… — я не понимаю, что происходит. — Будем, конечно!

Затем к нам присоединяются еще девчонки и несколько мальчиков. При этом все мне рады, улыбаются, обнимаются, как будто я им родная. Но так даже в семье не всегда бывает, почему же они?.. Я просто не понимаю, отчего они радуются, улыбаются, знакомятся со мной… А Варя ведёт себя странно, как будто не надеялась Машку живой застать. Вот такое у меня ощущение возникает.

Это очень необычно, по-моему. Выглядящие добрыми взрослые не трогали нас два дня, как будто исчезли. За эти два дня я привязалась к Машке накрепко, а она будто всё понимает. Остальные ребята сейчас от неё не отходят, расспрашивая, как она себя чувствует, ну и меня тоже расспрашивают. Неужели я права? Но тогда нужно что-то делать! Или… не нужно?

Больные, никому не нужные дети, которых точно никто не возьмёт, потому что кому мы нужны. Здесь они получают тепло, дружбу, а в другом месте было бы одиночество, травля — кто знает, что ещё? Почему я должна думать о том, что правильно, а что нет? К тому же я ничего не знаю, а вдруг действительно из добрых чувств на нас тратят кучу денег?

— Пойдём играть! — зовёт Варя.

Я думаю, они в мяч будут играть или носиться, но нет, она предлагает настольные игры, а я совсем уже ничего не понимаю. Такое чувство, что здесь собраны только добрые, очень хорошие дети, но преимущественно девочки. Мальчиков как-то совсем мало, и это вызывает дополнительные вопросы. Я, конечно, соглашаюсь, поэтому мы садимся за стол — Маша, Варя, Вика и я, чтобы занять время игрой с зайчиками.

Варя — очень улыбчивая девочка с длинной косой пшеничного цвета и пронзительными синими глазами, она будто смотрит прямо в душу, а вот Вика выглядит как-то невзрачно, что ли. Улыбка у неё вымученная, волосы очень короткие, а в глазах временами проскакивает обреченность. Я не понимаю, что с ней, но спрашивать опасаюсь. Мало ли почему она такая.

Постепенно и Вика начинает улыбаться искреннее. Мы играем, смеёмся, сердечно радуемся друг за друга, и меня отпускает внутреннее напряжение. Мне становится как-то очень легко на душе от этой простой игры. Спокойнее становится, что, конечно, удивляет. Мы все сироты, у нас нет никого, кроме нас самих, откуда столько оптимизма?

— Сейчас перекусим и пойдём в лес, — решает сестрёнка. — Все вместе пойдем, погуляем немного.

— Да, ты права, — кивает Варя, став на минутку серьёзной. — Надо погулять.

Они обе вкладывают какой-то смысл в слово «погулять», отчего я настораживаюсь. Какими могут быть взрослые, я уже видела, кроме того, мне почему-то становится легче держать себя в руках, но и головокружение возникает чаще, чем обычно, что не очень хорошо. Может быть, это оттого, что я привыкла к кислороду, а его здесь нет? Не знаю, честно говоря…

Закончив с игрой, Маша и Варя складывают её в коробку, положив затем на полку. Потом они подходят ко мне, при этом Варя берёт Вику за руку, а сестрёнка хватается за ручки моей коляски. Мы выходим из корпуса, двигаясь в сторону леса, и девочки между собой разговаривают на отвлечённые темы. Что-то мне подсказывает, что сейчас я узнаю великую тайну этого детского дома. Ведь не зря они так «шкерятся», как Танька говорила, ну то есть прячутся? Вот и я думаю, что не зря.

Заехав поглубже в лес, мы оказываемся на поляне. Вокруг, кажется, стеной стоят деревья, даря ощущение безопасности, под ногами много цветов и травы. Маша, не говоря ни слова, стаскивает меня с коляски прямо на траву и усаживается рядом, обнимая. Совсем близко, касаясь нас плечами, оказываются и Вика с Варей. Вот тут я замечаю, что у девочек даже следа от весёлости нет, только какая-то тоска в глазах.

— Мы все здесь знаем, как бывает плохо, а кто-то — и очень плохо, — начинает говорить Варя. — Поэтому благодарны за то, что у нас есть тут, несмотря на… — она всхлипывает.

— Чаще всего умирают мальчишки, — негромко объясняет сестрёнка. — Нам говорят, что они переведены, но мы-то знаем…

— Мы не хотим знать, что здесь происходит, даже если и убивают, — подхватывает Варя. — Ради полугода тепла я согласна умереть. Вот и Вика согласна на что угодно, только бы не били…

Вика начинает плакать. Она плачет очень тихо, но её хочется просто обнять, погладить, расспросить. Маша рассказывает, что Вику долго били, потом мучили совсем по-другому, а когда она почти сошла с ума, появилась полиция. Но только когда почти поздно было. Девочку подлечили, направили сюда, а через месяц вдруг обнаружили рак, однако шансы у неё есть. Очень маленькие, но есть.

— У главной куплены все, сверху донизу, — объясняет мне Варя. — Серёжа, был такой мальчик, он хотел, чтобы узнали о нас, но просто исчез, и всё. И не он первый.

— Но зачем? — не понимаю я. — Опыты, что ли, ставят?

— Она у тебя умная, — говорят Машке, на что сестрёнка улыбается.

— Мне три месяца понадобилось, чтобы понять, — произносит Вика. — Но я согласна. Это не больно, ну а то, что умру, — так все умирают…

Оказывается, в этом детском доме ребёнок живёт максимум год. Поэтому они улыбаются и берут от жизни всё, что могут. Каждый из них знает, как бывает хуже. Когда бьют, делают другие вещи, душат, травят… И, выбирая между такой смертью или, например, быть утопленным в унитазе, предпочитают такую. Это, конечно, дольше, но тут у всех нас есть хотя бы тепло. А я… я не знаю, что сказать. Что бы на их месте выбрала я?

Почему люди не могут быть добрыми просто так? Почему им обязательно нужно кого-то мучить и убивать? У меня нет ответа на этот вопрос. Зато я узнаю, что корпуса и спальни прослушиваются, поэтому там ни о чём «таком» говорить нельзя. Ну а потом начинает плакать сестрёнка, рассказывая о малышах. Я понимаю, откуда она знает и умеет обходиться с такими, как я. Две пятилетние девочки, которых никто не пожалел. Я не знаю, смогу ли я повторить этот рассказ.

— А теперь у меня есть ты, и я… я не хочу жить без тебя, — признаётся мне Машка.

— Я не буду жить без тебя, — обещаю я ей.

Потому что это действительно так. Я просто знаю, что мы теперь вместе до самого конца. Мы сестрёнки. Навсегда-навсегда. И ничто этого не изменит. Может быть, нас даже похоронят вместе, тогда мы и после смерти не расстанемся. После, получается, очень скорой смерти. Только немного подождать, — так, да?