Котенок

Глава восьмая

День проходит за днём, на дворе каникулы, поэтому школа нам не светит, но Маша не унывает, хотя я вижу, что с ней не всё в порядке. Со мной, кстати, тоже, но моё состояние мне привычно, а вот сестрёнкино — не очень. Поэтому мы практически не расстаёмся. Я чувствую, что на нас буквально надвигается какая-то тёмная туча, но гоню свой страх прочь, потому что бояться бессмысленно: всё равно случится так, как должно, и изменить это не в наших силах.

— Давай поиграем, — предлагает мне Маша, — вот в хоккей, — она протягивает мне свой планшет.

У нас есть планшеты, компьютеры даже, и никто не ограничивает нас во времени, поэтому мы сейчас можем поиграть в хоккей прямо на планшете. Ну, воздушный который. Это съест время, даст радости, и день пройдет. На самом деле, страшно немного мне. Но я же готова, поэтому точно всё будет хорошо. После игры мы выходим на улицу.

— Сестрёнка, садись! — показываю я себе на колени. — Хочу тебя покатать!

— Тебе тяжело же будет, — отнекивается она.

— Ну пожа-а-алуйста! — жалобно прошу я её и уговариваю, конечно.

Она усаживается, откинувшись на меня, а я уезжаю в парк, чтобы поговорить. Мне важно знать, что происходит. Я же замечаю, как вдруг начала уставать Машка, поэтому хочу хоть как-то… ну и что мне делать, если… Мы въезжаем в парк, я двигаюсь к памятному дереву, поглаживая свою задремавшую сестрёнку.

— Ты начала беречь суставы, — замечаю я. — Сильно утомляешься и, кажется, кровь сплёвывала.

— Ещё живот болит, — добавляет она. — Я знала, что ты заметишь, но исправить всё равно ничего нельзя. Мы будем вместе… Я надеюсь.

— Значит… — я боюсь даже предположить, а Машка кивает. — Тогда мы уйдём вместе, я не хочу без тебя.

— Что ты, тебе надо пожить, — улыбается она. — А у меня всё равно последняя стадия, просто ремиссия закончилась. Так бывает.

— Особенно если помогать, — добавляю я.

Мы долго-долго сидим вместе в парке, просто молча сидим, потому что всё понятно. Моя сестрёнка умирает, значит, скоро и для меня всё закончится. Я ведь уже решила — без неё не будет и меня, потому что жить будет просто незачем. Затем мы едем на обед, и вот после него я вижу, что она уже не такая бледная. Значит, эти опыты, которые на нас ставят, чем-то помогают? Это рождает слабенькую надежду где-то внутри, хотя я особо ни на что не надеюсь.

Кажется, моё существование просто бессмысленно, но на самом деле это не так. Каждый день у меня есть подруги, сестрёнка, мы вместе играем, рисуем, ещё что-то делаем, но обязательно вместе. Старшие ребята внимательно смотрят за тем, чтобы никто не оставался в одиночестве. Однако каждый день нас становится меньше. Это замечают сразу, поэтому утренний поход в парк уже превратился в традицию. Только там можно поплакать так, чтобы не было больно. Взрослые могут начать колоть витамины или еще что-нибудь, от чего кричишь просто без остановки, именно поэтому никто и не рискует. Да, мы боимся наших надзирательниц, ещё как боимся…

Я понимаю это, потому что к смерти-то я готова, а вот к такой боли — не знаю. Проверять не хочется, один раз только услышать, по-моему, хватило всем. Поэтому мы совсем не плачем внутри корпуса, а улыбаемся, играем, сказки рассказываем тем, кто помладше. Вот сегодня извещают, что для нас организована экскурсия. Тоже хорошо, правда? Выедем куда-то, посмотрим на что-то…

Подают уже знакомый автобус. Меня сажают впереди, Маша падает рядом. Хоть какое-то развлечение, на самом деле. Она сегодня розовенькая… Получается, помогает то, чем нас втайне пичкают. Раз помогает, хорошо. И не буду я думать ни о чём, потому что много думать вредно.

— Давай поспим, — предлагает мне Маша, обнимая меня.

— Давай, — соглашаюсь.

Меня не волнуют ни красоты вокруг, ни люди, ни внимание чьё-то. Мы вроде едем гулять, а я понимаю, что разглядывать то, чем восторгаются те, кто не стоит одной ногой в могиле, мне совсем не интересно. Наверное, если бы на кладбище отвезли, и то интереснее было бы, но нас в какой-то музей везут. Впрочем, какая разница куда, даже если просто по окружной круги наворачивать, уже что-то.

А ведь я почти поверила в то, что взрослые здесь не звери. Зря, наверное. Не буду о них думать, просто не буду, и все. Только бы гладить задремавшую сестрёнку, проживая те часы, что нам остались. Не думаю, что жить осталось много дней, потому что ощущения говорят… В общем, плохое у меня предчувствие, хотя я его и гоню. Наверное, Смерть с угрозами своими поторопилась. Вот она удивится, наверное.

Автобус выезжает на какую-то площадь, останавливаясь. Скорее всего, пора просыпаться, вот только не хочется. Совсем нет желания будить Машеньку, выходить, куда-то топать. Вот бы остаться в автобусе, но вряд ли нам позволят, я это очень хорошо понимаю. Звери же вокруг сплошные.

— Маша, просыпайся, — прошу я сестрёнку, поглаживая её по лицу.

Глаза Маши раскрываются, она медленно приходит в себя, сразу поняв, что происходит, и только тихо вздыхает. Я понимаю её, ещё как! Но никто нас не спрашивает, поэтому просто выносят меня из автобуса, усаживая в коляску, а сестрёнка сразу же оказывается рядом. Мы движемся вместе, при этом я нарочно показываю, что мне очень сложно, отчего надзирательницы как-то озадаченно, по-моему, переглядываются.

Но именно тот факт, что я изо всех сил демонстрирую, как мне тяжело и плохо, заставляет их вернуть нас обеих в автобус, потому что я порчу весь вид, а Маша выказывает беспокойство обо мне. Хотя ей и притворяться особо не надо, она просто такая.

— Так, этих двоих обратно сунь, — командует Марьиванна. — Не дай бог, внимание привлекут, найдётся ещё доброжелатель…

— Понял, — кивает водитель, раздражённо взглянув на меня, после чего грубовато хватает и сажает на переднее сидение.

Маша сразу же заскакивает следом, опуская мне спинку, ну и себе тоже, а затем мужчина уходит, по-моему, заперев автобус, но мне всё равно — я обнимаю Машку.

— Спасибо, — шепчет сестрёнка.

— Ну тебе ведь сложно, — откликаюсь я. — Как же иначе?

Она прижимается ко мне, молча, потому что слова тут совсем не нужны. Для того, чтобы чувствовать и понимать друг друга, нам уже нет надобности проговаривать что-то вслух. Кажется, мы просто ощущаем это… Вот и сейчас мы обнимаемся и спустя минуту уже крепко спим.

Всё самое страшное случается всегда внезапно. Как ни готовься, оно обязательно произойдет, и ничего с этим поделать нельзя. И я, и сестрёнка стараемся не думать о плохом, но постепенно боли у неё усиливаются. У меня тоже начинают болеть суставы, как в прошлой жизни. Варя смотрит на нас обеих иногда с жалостью, когда никто не видит этого, но ничего не может сделать, как и я.

Выпадающие у сестрёнки волосы заставляют её всхлипывать, но я как-то умудряюсь успокоить её, и мы всё чаще с Машей просто застываем в объятиях друг друга, не в силах отсрочить то, что нам предстоит.

День проходит за днём, пока не приходит то страшное утро, которое потом снится нам ещё с сестрёнкой не раз. Самое жуткое из всех — у меня пытаются отнять сестрёнку. Двое санитаров должны уложить Машу на каталку, но я не даю. Я обнимаю её и просто кричу, кричу так громко, что они отступаются.

— Краснова, отпусти её! — приказывает мне Марьиванна.

— Нет! — отвечаю ей. — Забирайте и меня! Я не отдам вам сестрёнку! Ни за что!

— Так что делать? — интересуется один из мужчин в медицинской одежде.

— Ждите! — рычит надзирательница и куда-то уходит.

Машка дрожит в моих руках, а я готова драться, если надо — и до смерти. Я не отдам им Машу, потому что она живая, потому что она всё, что у меня есть, я не знаю мира, в котором нет её. Пусть убивают обеих, проклятые звери! Пусть! Я согласна! Я не буду без неё жить!

Возвращается Марьиванна. На её лице очень злое выражение, кажется, ещё минута, и она кинется, чтобы меня избить, отчего я вся сжимаюсь, поворачиваясь так, чтобы закрыть собой Машеньку, сестрёнку, как-то сильно сегодня ослабевшую. Из-за спины сжавшей кулаки надзирательницы показывается Виктория Семёновна. Она внимательно смотрит на меня — я просто чувствую этот взгляд — и кивает санитарам.

— Грузите обеих, — негромко произносит. — За труп здесь нас сильно не похвалят. Хочет сдохнуть, пусть. С ними я договорюсь.

— На одну каталку, наверное, — произносит санитар, а затем меня вместе с Машей просто перегружают, как мешок с картошкой.

Каталка двигается вперёд, я обнимаю сестрёнку, а она только тихо плачет. Сейчас, наверное, уже можно плакать, ведь нас убивать везут. Ну, я так думаю. Проклятые звери просто везут нас убивать, но я буду с Машей до последнего вздоха, а потом мы вместе пойдём по Звёздной Дороге, где не будет ни надзирательниц, ни опытов, ни боли.

Оказавшись в машине, я не спешу расцепляться с Машей, что никого не волнует. Автомобиль отъезжает от детдома, в окнах которого я вижу Варю и других девчонок, смотрящих нам вслед. Я знаю, они сейчас прощаются с нами обеими, и я мысленно прощаюсь с каждой. Их очередь наступит скоро, девчонки знают это, но сейчас провожают нас в наш последний путь.

Стоит выехать за ворота, как навстречу нам попадается колонна машин, направляющихся явно к детдому. Это полицейские машины с включёнными маячками. Одна, две, три, автобус, скорая помощь, еще одна… Наверное, приехали нас спасать, как меня в прошлой жизни. Жалко только, что поздно. И в прошлый раз они поздно приехали, но это значит, что Варя и девочки будут жить. Значит, мы с Машкой последние жертвы.

— На вашем месте я бы в детдом не возвращалась, — говорю я Виктории Семёновне. — За опыты на детях вас не похвалят.

— Ты знаешь? — удивляется она.

— Мы все знаем, — вздыхаю я в ответ, контролируя сестрёнку. — Трудно было не догадаться.

— Ты не понимаешь! — восклицает Виктория Семёновна. — Это путь к открытию! К победе над раком! Великая цель!

— Полиции это расскажете, — отвечаю я и отворачиваюсь, кинув на прощанье, — убийцы!

Она что-то выкрикивает, потом бьёт меня по лицу, называя неблагодарной и как-то ещё, снова бьёт, и вдруг наступает ночь.

Открываю глаза я, когда дёргается каталка, вцепляясь в Машку, но, по-видимому, обо мне уже предупредили, поэтому ввозят в какое-то здание прямо так. Мне интересно, как именно нас будут убивать, поэтому я спрашиваю об этом незнакомую тётеньку, посмотревшую на меня большими глазами, но ничего не ответившую.

— Этим волосы обстриги, — командует другая тётя. — Всё равно выпадают, нечего засорять пылесос.

— У калеки вроде не выпадают, — отвечает ей кто-то, заставив меня вздрогнуть.

— Всё равно подохнут, — с нотками брезгливости произносит та же самая женщина. Она одета в грязный белый халат, смотрит… Плохо смотрит, в общем.

Мне стригут волосы машинкой, но я не плачу. Во-первых, мне нельзя, а во-вторых, это никого не разжалобит и ничем не поможет. Так что нечего и плакать. Нас обеих переодевают в больничные рубашки с завязками на спине, отняв при этом все-все вещи, укладывают в одну кровать и уходят. И лежим мы теперь рядом, фактически голые и лысые, как будто эти… взрослые… поставили себе цель посильнее нас унизить. Но я привычная, а Машка ошарашена тем, что я сделала.

— Сестрёнка, — произносит она, — у меня лейкоз, понимаешь? Я скоро умру!

— Я умру с тобой, — ласково улыбаюсь ей. — В тот же час, потому что не буду без тебя.

И она плачет, потому что уже можно, теперь за слёзы никто мстить не будет. А я её глажу, все ещё держась, мне пока рано умирать. Вот когда придёт самый последний час, я поплачу напоследок, отправляясь с сестрёнкой в новый путь по той самой дороге, что так часто приходит ко мне во снах. Это случится совсем скоро, я знаю, поэтому мне уже не страшно, а Маша…

— Так страшно было, — признаётся мне моя навек сестра. — Ведь это хоспис.

— Я знаю, — киваю ей. Конечно же, я узнала хоспис, как не узнать-то. — Умирать одной очень страшно, но ты никогда не будешь одна. С тобой навсегда твоя сестрёнка.

— Сестрёнка… — шепчет Машка, продолжая слезоразлив.

Она так долго держалась, не плакала, что ей теперь можно. Не страшно ничего, потому что отсюда путь только на кладбище. Конечно, могут ещё помучить напоследок, но, скорее всего, придёт кто-то в белом, сделает укольчик — и всё. Больше просто ничего не будет. Очень хочется умереть без мучений, но вот Маше больно и плохо, поэтому я прижимаюсь к ней, желая разделить боль пополам. Мне кажется, что-то получается, — сестрёнка перестаёт тихо скулить. Свою же боль я выдержу, мне привычно, и даже бывало посильнее. Так что я просто выдержу…